Амударья 1974..76

anvarkamal@mail.ru

 Flag Counter

Амударья 1971..73
2026-04-26


Карши 1975
Василь Газьянович Тимергазин
54 года		 О его пребывании в Туркестане:

.. Ташкент 1937 ..
.. СарыАгач 1937 ..
.. СарыАгач 1938 ..
.. Бухара 1938, Байсун 1939, в 1940 призвали в армию ..
2018 Ильгизар Ахмедов и Нинель Тимергазина о фотографиях..
Ильгизар! Вот те фотографии, на которых тетя Эмма (слева от Василия Газьяновича), а на втором фото она справа от него. Среди провожающих есть некая Неля (по-моему, в платье в горошек), это говорила мама Вадика, когда делилась впечатлениями вернувшись из Карши Они были там в 1975 году. Жаль, что ни фамилий, ни имен провожающих не знаем. Вот бы эти фото были у вас, когда вы встречались с родственником, который жил когда-то в Карши, он наверняка кого-нибудь узнал бы. Сколько упущено по жизни, сколько не договорено, не узнано. Всё приходит осознанно со временем.
2014 Вадим Тимергазин..
.. Вернее, даже не он, а мать моя рассказывала, что они ездили в Узбекистан, в этот город Карши. О том, что отец нашёл там свою тётю. Тётю Эмму. Видишь, в тетради описано и перечислены имена Эмма, Сима, Зина. Я думаю, что может быть имена их изменены на русские. К этому надо относиться так. Вот он нашёл её, тётю Эмму. Это было в начале 70-х годов. Они поехали в Карши вместе с мамой. Она вспоминает, что их очень хорошо встретили. Я пытался добиться у матери, как же их фамилия, но она сама толком не знала. Толи не помнила, то ли не хотела. Но говорит, фамилия не такая. А муж у тёти Эммы был каким-то крупным начальником в этом городе Карши. Типа секретаря обкома, но не ручаюсь, что секретарь обкома. Короче начальник. Может секретарь исполкома, где-то вот такой. В общем из областного начальства.

Ильгизар: А неизвестно, как они попали в Карши? Они же были из репрессированных.

Вадим: Их репрессировали, а потом дедушка и бабушка умерли. Отец не говорил, что их репрессировали, а говорил, что умерли. Про своего отца он говорил, что он был учитель и что умер в 1941 году. Вот про наган не говорил, про райком тоже не говорил. Был учитель и всё тут. Мать, Фаина умерла. Тут понятно по этой линии. Спрашиваю: А родители Фаины? Они умерли.


Самарканд
Салим Галимович Фатыхов
27..29 лет

.. Кызылкумы 1968..70 ..

1974 БЫЛИ ГОСТИ…(случай)
 «Сказали так: «Да минет горе нас,
пусть мальчика дурной не сглазит глаз!
В шелка заботы кутая дитя,
Окурим дикой рутою дитя!»
Алишер Навои		 В саду тишина, сумрак. На тахте, где мягкие паласы и курпачи, – покойно. Не долетают гипсовая пыль и рокот дороги, не жужжат противно слепни. Уцепившись за край паласа, ходит вокруг тахты голопузый малыш в круглой вышитой тюбетейке. Толстые губы выдувают пузыри, а чёрные, как изюминки, глаза с удивлением всматриваются в земную твердь. Ножка поднимается, согнувшись, и мягко шлёпает оземь. Топ, топ, топ… – Карамат, дорогой, гляди-и… Отпустил ручки…
Женщина в ярком широком платье, колоколом висевшем на ладном теле, счастливо улыбается, а затем подаёт к достархану тяжёлый ляган с горкой голубого дымящегося риса.
– На здоровье, уважаемые гости, кушайте, кушайте. Пусть в вашем доме царит та же благодать, что у нас.
О, уважаемая, – раздался из под высокой кроны чинары мягкий голос. – Такая хозяйка, как Вы, приносит в дом только радость, а ещё, вот, прости нас, Карамат-джан, джигита подарит! Хамидчик, смелее. Топ… Топ…		 …Горка риса таяла, обнажая зелёное глазурное дно чаши. Сумерки постепенно размыли зелень листвы. Тёплый воздух окрасился водянисто-серой краской вечера. Причудливо придвинулись к саду крыши невысоких домов и силуэты щетинистых телевизионных антенн. По неровностям высокого дувала, опоясывающего сад, поплыли, пересекаясь, тени седевших на тахте. Иногда они косо падали на бурый брезент чехлов, которыми были задернуты два пыльных «Москвича». – С друзьями радуйся, пока ты юн, весне: в кувшине ничего не оставляй на дне. Виночерпий, что делать мне с сердцем моим?
– Аим…, дорогая,принеси-ка ещё.
– Нет, нет… Ко сну пора. Намаялись… Жара в дороге сломила.
– Хорошо ты задумал… Той будет ко времени…
– Слава Аллаху, с урожаем справились. В колхозе праздник…		 Звон стекла опять поплыл по тёплому саду. Из пучин тёмного и хмурого неба выглянули звёзды. Заиграла мелодия, и тоскующий голос неторопливо запел: «Был Науфаль безмерно удивлен: «Что это означает? – молвил он…». Счастье сидеть в такой вечер в саду с друзьями. Всю душу им. И они тебе – всю…
– Эге-ей, мужчины, – из открытых дверей дома послышался голос женщины. – Где там Хамид? Смотрите…
– Здесь, здесь! – громко закричали с тахты.
Кто-то добавил, но тише:
– Ползает где-то…		 – Каков верблюжонок! В девять месяцев встал на ноги! А, вправду, где же он? Хамид, Хамид, где ты, пушок…
– Карамат, что случилось?
– Ничего, ничего… Спрятался, шайтан. Вот мы его сейчас…		 Тени запрыгали на дувале. По саду, выкрикивая: «Хамид, Хамид», разбрелись гости и хозяин. …Нашли его лишь после того, как включили фары двух «Москвичей». Ярко-лимонный луч одной из них упал на спящую воду хауза, высветив мусор и камни на илистом дне.
Там и лежал маленький Хамид, часом назад впервые ощутивший твердь земли: Топ… Топ…
1975 ЗНАКОМАЯ ПЕСНЯ (новелла)
 «Деревцо молодое прекрасные видело годы.
Но засохшее дерево рубят всегда садоводы...»
(Низами)		 Давно скатилось за горизонт солнце, а по узким улочкам маленького городка всё ещё перекатываются тугие волны дневного жара. Духота... Одолеть её помогает лишь хрупкая пиала с прохладным кумысом или глоток зелёного чая.
На длинной супе, застеленной домотканым ковром, сидят аксакалы и слушают кюй – национальную мелодию и протяжную песню. Она доносится из степи и теплотой своей растапливает сердца стариков, делая такими же чувствительными, как и в далекой юности. Кто поёт? Неважно. Главное – певец любит народную песню и выводит её с виртуозностью смычка. А он, смычок, кажется, рассказывает о чьей-то нелёгкой судьбе.		 Ближе, ближе протяжная песня... Вот она добирается до старых чинар, до городской площади, эхом кружит над раскрытыми окнами, набирая высоту, взлетает к звёздам.
С печником – дядей Ахмедом, маленьким кривоногим человеком с живыми глазками под редкими воспаленными ресницами, – мы сидели в чайхане и наслаждались прохладой. Входили и выходили люди, почтительно здоровались с дядей Ахмедом, приглашая его: кто на той, кто на бешбармак, а кто просто поговорить.
– Ждём тебя, почтеннейший, приходи...
– Ладно, – кивал в ответ дядя Ахмед и самодовольно скашивал глаза в мою сторону: видал, мол.		 Чайханщик – молодой казах с блестящими, как угольки антрацита, глазами, – проворно сновал под навесом.
– Этому джайрану не терпится выпроводить нас восвояси, – раздражённо кивает в его сторону дядя Ахмед. – Дергается, на свидание, поди, надо.
Молчу, очарованный красотой.
– Вот ты стишки пишешь, – не унимается дядя Ахмед, – а почему не напишешь о стариках? Больно уж интересно почитать…
Невидимый певец все тянет и тянет свою тяжёлую мелодию.
– Молодым всё понятно. Раз, два, пять... Нам нет, почему?		 Из-за старого минарета осторожно выплыла безмерно вздутая луна. Кто-то безликий протянул высоко в небе зажженный фонарь и плавно понёс его над городком, высвечивая холодным светом гребни старых дувалов, плоские крыши заснувших домов, верхушки деревьев и скромную вывеску «Аптека».
– Что, напишешь? – Повторил, прощаясь, свою просьбу дядя Ахмед. – Попробуй, а? В ту встречу я не догадался, откуда у дяди Ахмеда интерес к судьбе стариков, но после одного случая многое стало ясно.		 Мы с ним часто встречались в чайхане, и он занимал меня рассказами о том, о сём. То вспомнит, как в детстве жеребец наступил ему на ногу, а в отместку он отхватил ножом ему хвост, опозорив тем самым хозяина. То расскажет, как женился, и как в один и тот же день и час родила жена, отелилась корова, а он бегал из дома в сарай и не соображал: чему ему больше радоваться?
Рассказывал дядя Ахмед вдохновенно, подперчивая фразы анекдотами и шутками.		 Однажды, излив очередной свой запас житейской мудрости, он надолго замолчал, перекатывая языком щепотку табака-насвая. Потом задумчиво спросил:
– А ты в большом городе всех врачей знаешь?
Я ответил, что многих, но, пожалуй, не всех.
– Про Гульчару Мамедову слышал?
– Что-то не припомню.
– Моя дочь! – гордо объяснил дядя Ахмед. – Она гели-колог. Ежели занедужишь, прямо к ней. Раз, два и будь здоров!		 – Спасибо, дядя Ахмед, – ответил я ему, – но по этой части никогда не заболею. А при случае найду дочь вашу.
– Вот... вот... при случае, оживился печник. – Гульчара будет рада! Я, вот, и сам, наверное, уеду к ней. А что? Надоело дымоходы лепить. Буду в пижаме... кофья попивать. Навязчивой этой идеей дядя Ахмед заболел основательно.
– Уеду, – говорил при встрече шорнику Мустафе. – Дочка зовёт...
– Эй, Исмаилджан, – кричал он соседскому мальчику-бутузу через свой дувал. – Что тебе из большого города прислать? Уеду ведь, я!		 Наши встречи проходили всё реже и реже. Дядя Ахмед бегал по райсобесу, хлопотал давно уже положенную пенсию, искал покупателей для своей неказистой халупы, гонялся за должниками, коих у него было великое множество.
И вот однажды он совсем исчез. Сел на попутку и ни с кем не попрощался.Вначале маленький городок не заметил этой утраты, а через деньзаскучал по старому балагуру. На базарной площади в чайхане и даже в аптеке, куда жители городка ходили столь же часто, как и в свою районную баню, только и слышалось:
– Печник Ахмед уехал... к дочке... в Большой город!		 – Это к какой... была ли у бобыля дочь-то?
– Не была ли, а есть! Доктор она. Как уехала в институт, так и не возвращалась. Замуж за инспектора вышла...
– Говорят, писем – и тех не писала отцу... А он без покойной Фатымы пятнадцать лет её пестовал...
– Говорят... Мало ли что люди придумают... От зависти всё...
– Бывает такое... Люди – они, известно...		 Как вспыхнули эти разговоры, так и утихли. Не прошло и недели – маленький городок стал забывать про печника. Разве только иногда хозяйки, пекущие пироги, вспоминали его добрыми словами, да карапуз Исмаилка ждал всё ещё подарков из Большого города.
На седьмой день, выглянув из-за забора-дувала, он первый обнаружил дядю Ахмеда, расколачивавшего забитую дверь.		 – Здравствуй, Исмаилджан! Обманул тебя старый шакал... Но ничего, брат. В Большом городе, известно, игрушки толковой не найти. Там за гарлинтурами погоня... Нашего духа не терпят... Я тебе таких свистулек наделаю, по-о-мрешь...
– Ты что, дядя Ахмед, насовсем к нам? А мамка сказала: тебя пенсионером назначили?
– Насовсем, Исмаилджан. Мне, брат, пижи-ам не надо! И кофья ихнего я в гробу видел. Так-то... Тьфу...		 Маленький городок вначале даже не заметил, что появился печник, будто он и не уезжал. Потом кто-то из аксакалов вдруг обнаружил его в чайхане возле себя... Тут-то загомонили, засплетничали в сотню голосов.
Кто-то сообщил, что дядя Ахмед реже стал ходить в дом к шорнику Мустафе, хотя у него родился сын, и он каждого потчевал молодым барашком. Кто-то ранним утром увидел, как печник молча завалил густо-зелёную чинару в своем полисаднике,ту, к которой он год за годом после рождения дочери приносил ведёрочком водичку.		 Я несколько раз пытался заговорить с дядей Ахмедом, но из этого ничего не выходило. Часто пустовало и его место в чайхане, над которой каждый вечер золочённым бубном повисает круглоликая луна и высоко взлетает знакомая степная песня. Слушал я её теперь один, догадываясь, кажется, о том, каким половодьем тоски переполнена её душещипательная мелодия...


Следующая часть: Амударья 1977..79