tatar.uz сайт на стадии разработки

1949-07-28

1945..53 — школа (Инесса Башкирцева)

Filed under: Женский клуб,Исторический клуб — Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , — anvarkamal @ 20:48

опубликовано на:
https://mytashkent.uz/2020/05/06/tashkent-moyo-detstvo-tashkent-moya-yunost-tashkent-vsya-moya-zhizn/

начало: 1936..44 Митань

 

1945..53 — школа
..
Так мы с мамой поехали в Ташкент осенью 1944 г. Алика мама отвезла сначала. Мы стали жить в колхозе Ташкентской области у маминой родной сестры по ул. Тал-Арык, дом 43 на Куйлюке.Вот так со смертью папы и болезнью Алика наша милая семья распалась.В новой семье мы не жили, а мучались. Для мамы это была круглосуточная работа на износ, для Алика очень болезненное лечение у табиба-костоправа на Чор-Су в старом городе. Рассказывали взрослые, он там так кричал от боли, что невозможно было слышать.Когда мы приехали, я сразу увидела Алика, он бегал по комнате на четвереньках как собака, подняв больную ногу, которая была опухшая от следов ран-свищей, — щиколотка внутренней ступни левой ноги. Алик очень обрадовался, то страшное лечение у табиба закончилось, раны зарубцевались, но наступать на эту ногу Алик не мог. Ногу сохранить удалось.Мама сразу повезла Алика в травматологическую больницу, там сделали рентген, взяли анализы и обнаружили костный туберкулёз ноги. Маленького Алика положили на лечение в костно-туберкулёзный санаторий «Ореховая роща». Сейчас называется Детский санаторий им. Крупской. Там мой братик пролежал в гипсе два года с перерывами на побывку домой. Он только в 9 лет начал наступать на больную ногу и пошёл учиться в обычную школу для мальчиков в 3 классе.В результате этой болезни больная нога у Алика стала на 1,5 см короче, одна икроножная мышца атрофирована, а ступня на один номер обуви меньше. При ходьбе прихрамывал, но с возрастом стало незаметно, от армии был освобождён. Фактически Алик был инвалидом с детства. Ему полагалось работать не на тяжелой работе, но он почему-то работал наравне со всеми, и это сразу же сказалось; как только стала нагрузка на больную ногу; его мучения не закончились, он начал выпивать.В семье у Дау-опая было совсем по-другому, не так как у нас дома. Здесь все разговаривали на татарском языке. Дети не слушались маленькую бабулю — безногую Онькай, — и Рустам, и Алик перечили ей и грубили. Алик кричал на нее что-то по-татарски, когда она успокаивала его, чтобы он много не бегал. Несмотря на больную ногу, он был таким же шустрым, он подвижный как огонь. Я спросила у него: «Разве можно так кричать на бабулю?» Алик подумал и сказал: «Здесь так можно». Особенно с Онькай ругалась Дау-опай, её старшая дочь. Она её резко обрывала: «Кысылмагэз! Эшен булмасэн!» — «Не вмешивайтесь! Не ваше дело!» Альфия-опай пыталась их урезонить: «Онием! Онькай! Житар энды!» — «Мамочка, Бабуля! Хватит уже!»

Такое отношение к Онькай я быстро переняла. В перепалке с маленькой бабулей я перещеголяла и Алика, и Рустама. Вскоре уверенно щебетала на обоих языках. Зато я научилась татарскому языку. Один раз я даже пригрозила Онькаю кулачком. Она, бедная, пыталась за мной бежать, чтобы отшлёпать: « Мин синга курсатэрмэн йезэрэк курсатырга!» — «Я тебе покажу кулачок показывать!»

Онькай жаловалась маме, которая очень уставшая поздно вечером с большим трудом добиралась до дома с работы с одного конца Старого города на другой — в колхоз на Куйлюке на попутных бричках. Мама меня ругала, проклинала даже.

Так я с детства научилась ругаться со взрослыми, все так делают и я. «Марьям! Кора-лэ бу кызынгнэ, минэм блян паря-паря толаша!» — «Марьям! Посмотри-ка на свою дочь, со мной на пару ругается!» Мама меня никогда не могла поймать, чтобы побить, юркая была я.

Каждое утро Онькай обматывала свои ноги широкими бинтами, которые ей приносила с аптеки мама. Предварительно смазывала вазелином, потом одевала собственноручно стёганные бурки, по краям изнутри делала валики из ваты, чтобы помягче было. Одно колено у неё сильно болело, так как кость чуть-чуть выпирала. У другой ноги колено было сохранено, но на ней были мозоли. По вечерам, разбинтовав, было всегда покраснение.

Мы с бабушкой в комнате спали рядом, и Онькай утром показывала мне и жаловалась, что ноги болят, а вставать надо. Бабушка спала за ширмой на железной кровати с мягкой сеткой справа от входной двери, а я у её изголовья на сундуке. Мне её было очень жалко, и я старалась помочь отнести-принести, но вскоре убегала поиграть. Шестилетней усидеть на месте очень трудно.

Алик лежал на лечении в санатории, там он и учился.

Моя школа была далеко на кольце 5 трамвая, где кончался город и начиналось село. Я ходила в школу с Альфия-опаем, а домой шла одна: у неё много уроков. Эта длинная одноэтажная школа была на нашей стороне Куйбышевской (ныне Фергона) улицы, и большую эту дорогу переходить не надо было. Я шла со школы по краю дороги, проходила одну остановку — «Разъезд», потом вторую — «Ок-уй» и не доходя до третьей — «Почта», заворачивала на ул. Тал-Арык.

В зимнюю пору или в ненастные дождливые дни в школу не ходила. Нечего было одевать, грязь месить на колхозной дороге, по колено глина, без резиновых сапог не пройдёшь, взрослые еле проходили.

В 1946 г. бедную Дау-опай посадили в тюрьму на 8 лет за растрату.

Беда в одиночку ходит только в мирное время. Мама многие годы хлопотала, писала, что её муж погиб на фронте, что у неё двое несовершеннолетних детей, мать-инвалид без обеих ног и без пенсии, чтобы как-то сжалились. Никто даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Дау-опай отсидела все 8 лет от звонка до звонка, копеечка в копеечку. Она фактически безграмотная женщина училась в татарской школе-медресе, где учили арифметику, географию, Коран и рукоделие. Русский язык знала плохо, а после гибели мужа вынуждена была идти работать.

Мою маму отдали уже в русскую школу, поэтому она хорошо знает и русский язык, и родной язык.

Дау-опай работала учётчицей в военном складе на Куйлюке и часто отпускала товар без накладной по договоренности с завскладом, которая потом оформляла и подписывала. Нагрянула ревизия. Следователь уговорил всю вину взять на себя, а то будет групповое преступление, за которое могут дать 15 лет.

«А судьи кто?»

Дау-опай ездила за этими вещами в склады товарной станции на вокзал на военной машине Пикап с солдатом-водителем. Потом эти вещи поступали в Военторг — магазин военных товаров — около вокзала. Женщины, у которых водились деньги, покупали эти платья, куски тканей, которые после первой же стирки портились и изменяли товарный вид. Покупатели называли эти платья немецкий «эрзац».

И вот за такое немецкое барахло мою тётю посадили на 8 лет, несмотря на то, что при обыске в доме ничего не нашли из складских вещей. Зато сделали опись мебели, посуды, скатертей и много еще чего, и забрали.

В итоге мы совсем обеднели, а Онькай очень плакала.

Наш колхоз, Куйлюк и вся прилегающая территория до Той-Тюбе и Бектимира только недавно вошли в черту г. Ташкента; то есть на отшибе находился этот склад в неприспособленном помещении в результате сортировки менее ценных трофеев. Но склады эти были под ведомственной охраной военных, и Альфия-опай сказала, поэтому судили так строго.

Со временем мне Альфия-опай рассказала, что это был склад немецких трофейных товаров, который находился на Куйлюке на базарной площади в ряду небольших одноэтажных домов. Ценных вещей там не было. Самые ценные трофеи: станки, приборы, радиоприемники, немецкая оптика — знаменитые цейсовские микроскопы, — я с такими работала, — антиквариат и многое другое — всё это находилось в центральных городах страны. А в этом складе были: женское бельё, платья, отрезы синтетических тканей, детские игрушки. На должность заведующей приняли местную продавщицу, которая знала русский язык, и почти безграмотную женщину, но которая умела считать на деревянных счётах.

Сколько горя принесли нам эти военные, эти ревизоры, эти следователи из центра, которые приезжают в Ташкент и сажают людей в тюрьмы! Дау-опай всю свою жизнь проклинала их всех. Наши слёзы: моей мамы, безногой Онькай, Альфия-опая обязательно отольются.

«Всё совершённое тобою к тебе и вернётся».

Быть причастным к несчастью других не понимают, что перемены судьбы могут коснуться каждого. У многих на устах самая распространённая русская поговорка: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся».

Есть такой анекдот: «А мы будем пахать? — Может будем, может нет, а сеять будем? — Может будем, может нет, а сажать будем? А сажать да, сажать будем!»

Мы в школе учили, что царская Россия была тюрьмой народов. И сейчас на нашей улице Фергона находится воинская часть, женская колония с колючей проволокой, тюремная больница, еще здесь же на правой стороне была детская колония, её перенесли.

«Одной из самых знаменитых тюрем является лондонский Тауэр, затем старая мельбурнская тюрьма, превращённая ныне в музей, как и Тауэр. Австралийская тюрьма — «Bоrrо Road» в г. Брисбен — также в настоящее время является музеем, тюрьма закрылась в 1989 г. Хватает тюрем и в России, но в отличие от тех же английских, немецких и австралийских большинство российских исправительных учреждений до сегодняшнего дня являются действующими.»

(АК: в послевоенный период СССР сотрясали «трофейные» дела.. самым знаменитым был скандал с семьей маршала Жукова затаривавшейся эшелонами с трофейным барахлом)

На маминой шее осталось четверо детей-школьников, мать-инвалид без пенсии. Это были голодные послевоенные годы. После войны была продовольственная карточная система. Карточки давали только тем, кто работает. Работала одна мама, это значит, один паёк на шестерых. Для меня это было вечное — кушать хочу, — а для Алика — еще хуже, — в чужих руках.

«Люди жили от зарплаты до зарплаты. Крупные денежные суммы у простого труженика на руках отродясь не водилось, зарплату тратили, в основном, на питание и мелкие покупки, а чтобы приобрести пальто, радиоприёмник, люди копили деньги на сберкнижке. В декабре 1947 г. была сталинская денежная реформа, новые бумажные деньги ввели в обращение и одновременно отменили карточную систему военного времени. После реформы были снижены цены на 10-15% на хлеб, муку, крупы, макароны, пиво, а цены на мясо, рыбы, жиры, сахара, соли, спички, овощи, табачные и алкогольные изделия остались прежними. Но вот цены на молоко, яйца, чай, фрукты, а также многие промтовары были установлены на среднем уровне между пайковой и коммерческой».

Чтобы как-то помочь свести концы с концами моя бабушка Онькай — Гайша — Бика Сафарова, урождённая Губаева, — вязала крючком чернильные мешочки для школьных чернильниц-непроливашек и шла продавать их. Закрепив резинками свои бурки, она надевала другое платье и косынку и, опираясь на свою короткую деревянную палку с набалдашником (перекладиной), шла по ул. Тал-Арык к остановке Почта. Это — неблизко, и вместе с другими товарками сидела и продавала этот свой нехитрый товар. К обеду она возвращалась, купив на вырученные деньги несколько карамелек к чаю.

Я с ней шла, несла её маленькую подушку, она на нее садится на землю отдохнуть и на ней, сидя продавать. Я шла с Онькай до самого начала нашей улицы, до Чипигиных; это русские, там у них большой белый красивый дом. Здесь бабушка останавливалась передохнуть, она очень уставала при такой безногой ходьбе, а я подружилась с их девочкой Валей, моей ровесницей.

Я помню, как она звала меня в их дом, я перед порогом скидывала туфли, как принято в ташкентских домах, и проходила в чулках.

У них было очень красиво, полы были крашенные, под большой, аккуратно застеленной никелированной кроватью на полу лежало много больших яблок, каждое завёрнуто в бумагу. Это у них запасы на зиму. Холодильников тогда ни у кого не было, а также и телефонов и телевизоров.

Я их, русских, очень полюбила, и мне тоже захотелось быть русской, чтобы у нас был такой же дом и такие же большие яблоки. Я же по-русски говорю.

В детстве, когда надо было что-нибудь делать по дому, мне это не нравилось до ужаса. Онькай заставляла меня вытирать пыль на четырёх подоконниках около цветочных горшков и перекладины стульев внизу. Ещё на полу в кадках лимонник и большой фикус, его толстые листья тоже надо было протереть другой чистой тряпкой. Пыли у нас бывает много, зато как откроешь дверь, сразу ласковое солнышко, и светлее, и теплее, и ноги сами побежали. Во дворе под окнами росли три вишнёвых дерева. Но вишенки были такие кислые-прекислые, съешь — и сразу Москву увидишь, — ужасная кислятина.

Когда Альфия-опай придёт со школы и позовёт меня, мы моем полы. Доски половые были широкие, светлые и очень гладкие. Если их мокрой тряпкой первый раз протираешь, они сразу темнеют, потом надо вытирать выжатой тряпкой, а когда полы высыхают, они очень приятно пахнут.

Когда полы бывают тремя местоимениями? — Когда они: вы-мы-ты.

Я лучше любила бегать по комнате с Бобиком по домотканному узбекскому коврику от двери до двери второй комнаты по прямой. Мы бегали рядом туда и обратно по многу раз, пока не прогонят. Это наша маленькая беленькая, уже стареющая дворняжка с чисто белой длинной шерстью. Добрая-предобрая.

II. Наша маленькая бабушка Онькай
Когда б не запахи и краски,
Когда б не звук простой свирели,
Когда б не бабушкины сказки —
Давно бы все мы очерствели.»
И. Губерман

Моя бабушка никогда без дела не сидела.

Онькай вела почтовую переписку с иногородними родственниками. Почтальоны аккуратно носили ей письма. Взрослые приносили ей конверты, марки, тетради. Все это стоило копейки. Школьная тетрадь стоила 2 коп.

Онькай очень хлопотала, старалась помочь семье. И меня приучала к делу, чтобы я не выросла бездельницей. Учила меня вышивать гладью и крестиком на пяльцах. У меня плохо получалось, я была неусидчивая.

Моя бабушка Онькай-Гайша-Бикя Сафарова, мой братик Алик-Альфред Кабиров, двоюродная сестра Альфия Серазитдинова. г. Самарканд 1939 г.

Онькай часто повторяла мне такое двустишие: «Тик утырган кешега, шайтан кутен тыттыра» — «Займись каким-нибудь делом, чтобы дьявол всегда находил тебя занятым». Она читала мне свои татарские книги, написанные арабскими буквами, с очень старыми пожелтевшими страницами татарского поэта Абдуллы Тукая. Некоторые я запомнила:

Бие, бие, Хайрулла! Биеган кеше бой була.
Ошаганы мой була, жиккан огэ той була.

Танцуй, танцуй, Хайрулла! Будь богат всегда.
Кушай сладко, лошадка твоя будет гладкой,
Запряженным тобой, будет конь молодой!

Детская игра в молчанку: дети, держась за свои большие пальчики, складывают кулачки друг другу, стоя рядом. Получается большой столбик из кулачков, и все вместе говорят: «Без, без, без эдэк, без униккэ кыз эдик, клятка кэрдек, бол ошадэк, безга тыштэк мой ошадэк — хоп-да-хуп!» Кулачки разжимаешь и молчишь. Кто первый заговорит, тот и проиграл. Можно использовать любую считалочку, которую знаешь. Например, «разбился стакан, вода разлилась по всем городам, игра началась».

Сама Онькай любила петь. Сидя у окна и глядя на улицу, она тихонько напевала вслух народные татарские песни. Эти песни очень мелодичные, немного напоминают и китайские, и итальянские мелодии. Я полюбила их слушать. После своих песнопений бабушка часто плакала, а когда она читала Коран, надо было тихо сидеть, не мешать, а то — грех! Надо дождаться, когда чтение закончится словом «Аббар».

Моё детство — это послевоенные годы и несмотря на то, что мы часто недоедали, мы были гораздо свободнее нынешних детей. Я часто убегала на улицу поиграть со своими соседскими девочками: Уктам, Сапура, Нитай. Их дворы рядом, кругом все открыто, никаких заборов. Мы играли в камушки — узбекская игра «туп-тош» — «мяч-камень». Потом уходили что-нибудь поискать. Лишний кусок хлеба — его всегда не хватало, его не было, и всегда хотелось кушать.

Узбекский язык очень похож на татарский, и я с детства могу говорить по-узбекски; запомнила их говор, интонации и другие слова, не татарские.

У меня трепетное отношение к прошлому, мне было по-своему хорошо.

В детстве главное, что меня любили родные, сейчас, — что я люблю своих детей. Это главное, а поиграть на улице с другими детьми, со своими сверстниками — вот настоящее детство!

С ранней весны и до глубокой осени мы пропадали на улице. Огромные колхозные поля до самой далёкой дали. Днём в жару мы посёдивали в тени карагачей, потом шли к арыку, где росли старые плодовые деревья возле большого арыка, полной воды, и осторожно, не мутя воду, набирали ладошками воду и пили. Вкусно необыкновенно! Находили яблоки, урюк — падалица с земли.

Мы болтались по колхозным дорогам до самого вечера, и никто из домашних нас не искал. Над нами не было той катастрофической опёки. Мои дети росли уже несколько иначе, а сейчас я, вообще, их лишний раз на улицу не отпустила бы. У нас же была абсолютная вольница. Единственное, что нам было строго наказано, по одиночке не ходить, а со всеми детьми вместе. Мама особо не переживала по поводу, где нас носит. Она работала очень далеко на ул. Самарканд-Дарбаза и домой добиралась поздно, а мы допоздна игрались все вместе и с моим двоюродным братом Рустамом, который был старше нас, ему было 12 лет. В нашу обязанность входила собирать сухие ветки, которые в ту пору днём с огнём не найдёшь, не то что сейчас. И мы вынуждены были собирать кизяки — сухие коровьи лепёшки для разжигания печей.

Набегавшись за день пробирались до кромки поля в слепящих лучах закатного солнца и загоревшие, надышанные запахами деревьев и полевых трав, мы заходили домой, и я сразу кричала: «Кушать хочу! — Ошисэм киля! Бир! — Дай!» — Снова требовала.

«Хозэр ош пеша, вохтында кильмадынг, дайдэ кечек!» — «Сейчас обед подогрею, во время не приходишь, бродяжка!» — говорила недовольная бабушка Онькай.

Я часто пропадала чёрт знает где, до позднего вечера и валилась спать как убитая.

Когда мы все выросли, поженились, у нас родились дети, мы их от себя ни на шаг никуда не отпускали. Помню, когда Алик, который жил в Казани, приехал в гости со своим маленьким сыном, Рустам, вспоминая наше детство, с удивлением рассказывал, как мы летом до десяти вечера бегали по колхозу, и никто нас не искал. В то время в этом колхозе было очень бедно и безопасно. До войны там работал бухгалтером мой дядя Шарип-абы, пока его не забрали на фронт, а потом на него пришла похоронка.

Дом, в котором мы теперь жили, построил Шарип-абы из трёх комнат, но он его не достроил. Вот «Баллада о солдате» в жизни. Это — мой один из любимых фильмов. Когда Рустам женился, он его достроил. Потолок в столовой обил фанерой, с плавным переходом к стенам. Это очень трудоёмкая работа, из кухни сделал комнату, заднюю дверь заложил кирпичами и оштукатурил. Из входной двери сделал окно, а из столовой прорубил дверь на фасад дома и пристроил небольшую переднюю-кухню. Здесь были самодельный умывальник, навесная полка для посуды, кухонный стол и двухкомфорочная плитка с баллонным газом. Работящий Рустам все сам делал. Из столовой направо теперь была комната молодоженов. А когда они переехали в г. Тольятти, завербовались на новостройку автозавода «Жигули», чтобы заработать на личную машину, там и остались жить; это стала комната Шамиля, сына Альфия-опая, его мастерская с разобранными радиоприемниками на письменном столе у окна.

Когда делали уборку этой комнаты, на Шамиленом столе нельзя было ничего убирать, трогать железки радиолюбителя.

А в моё детство это была кухня с печкой и земляным полом. В этой кухне было две двери: входная в дом и другая дверь напротив на задний двор. Это было так первоначально задумано, чтобы колхозники заходили, которые в каждом доме выращивали шелковичных червей, и не мешали домочадцам. Они в нашей кухне устанавливали деревянные полки-навесы с полу до потолка, оставив нам только проход от входной двери в комнату. Люди из колхоза приходили, заходили через заднюю дверь и клали на эти навесы зелёные ветки тутовника — тутового шелкопряда — и по счету приносили шелковых червей. Эти толстые белые черви постоянно ели листья тутовника. Они никуда не уползали, казалось, что они прилеплены к листьям.

Приносили свежие зелёные ветки шелковицы, и черви и их поедали. Под конец эти черви крутились и крутились, а не кушали, затем они укорачивались и обматывались прозрачной тонкой нитью — укорачивались в кокон. А вдруг посмотришь, — уже вместо червей лежат белые блестящие коконы, размером с чайную ложечку без ручки, конечно, формой толстой восьмёрки. Очень приятные, крепкие, совершенно непохожие на неприятных толстых червей.

Значит, это — правда в сказке, что неприятная и некрасивая лягушка может превратиться в прекрасную царевну.

Вскоре наш колхоз совсем обеднел, колхозные поля пустовали, и — не до шелковых коконов. На второй год войны продолжалась мобилизация в Узбекистане. Кто знал русский язык, брали без разговоров — годен! Безграмотных, не говорящих по-русски, тоже брали.

Много лет спустя из разговоров моей соседки из Новокузнецка я слышала, что было много наших солдат-узбеков, которые служили и в Сибири в стройбате.

А по разговорам наших сельчан-узбечек я знала, что было много недовольных среди этого очень доброго и гостеприимного народа, которые делились последним, давали хлеб и кров всем, кто к ним приезжал. Узбеки очень добрые, простые, открытые люди. Они говорили, что у них отбирают из семьи единственного кормильца, что Николай их в армию не брал. В то время женщины-узбечки не работали, у них мужчины зарабатывали. Говорили, кто побогаче несли военному барана, чтоб только не забрали на фронт. На войне убьют, семья пойдёт по миру или в зону как Дау-опай.

В результате этой мобилизации многие колхозы опустели, некому было пахать и сеять, гектары зерновых пустовали. После войны наш колхоз и его окрестности вошли в черту города. А дальше за Куйлюком со временем появились богатые колхозы — знаменитые в Ташкенте корейские колхозы-миллионеры «Политотдел» и «Правда».

В нашем жарком климате урожай можно собирать в год два раза, трудолюбивые наши корейцы так и сделали. Они — самые честные труженики Узбекистана, как и живущие здесь азербайджанцы, армяне, крымские татары, русские, немцы и много других народов Советского Союза.

Слава Богу, что люди выживают, несмотря ни на какие войны. Все колхозы стали сеять хлопчатник — главное богатство страны, и чтобы план сдачи хлопка-сырца был обязательно выполнен и перевыполнен. Так оно и было.

В этой моей жизни в моем детстве на Куйлюке еще хорошее было это то, как мы все вместе спали на полу во второй комнате по обычаю наших местных соседей. (Всем кроватей не хватало). Это было что-то! К нам на постель приползали и Бобик, и кот Васька — все рядом, так весело, хотя мама их прогоняла. А Васька всё равно приползал перед самым засыпанием прямо к изголовью, прямо к лицу.

Мама по ночам сильно храпела, Онькай её будила, чтобы она легла не на спину. Мама храпела как мужик, потому что очень уставала, валилась с ног: «Мин аптан эштан чиктым». — Я полностью вымоталась. Она не могла отойти от усталости, вертелась, тёрла ногу об ногу и не могла заснуть. Ноги у мамы сильно болели, как только ляжем, и она просила меня массировать (пощипать).

Когда я засыпала, я маму так любила, так любила! Я гладила её, обнимала её руку.

Какое это счастье в детстве засыпать рядом с мамой!

«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминания о ней?»

По вечера в летнее время мы ходили мыться на нашу речку Тал-Арык. С собой брали мыло, мочалку, полотенце вешали на кустики. Спускались к воде, проходя мимо двора нашего соседа справа Козакбая. Там, где мы мылись, речка была глубокая, и Альфия-опай плавала. Сейчас эта речка высохла до последней песчинки.

Помывшись, мы то одну ногу, вытерев, ставили на сандали, то вторую, балансируя, чтобы не запачкаться о землю.

В холодное время года мы все мылись по очереди в кухне возле горячей печки в большом цинковом корыте, поливая друг друга из ковшика. А как подросли, ходили в городскую баню.

Воду для питья носили из артезианского колодца через два участка. Это была обязанность Рустама. Два больших ведра воды быстро заканчивались, и Онькай часто просила: «Рустам, су беттэ!» По нескольку раз, пока он сходит: «Рустам, су опкиль!» — «Принеси воды!»

Когда Рустаму исполнилось 14 лет, он пошел работать учеником токаря на завод рядом с домом. МТС — машинно-тракторная станция. И нам стало полегче с питанием. В час дня у них звонили на обед ударом об железки, и Рустам приходил покушать. Онькай ему жарила сваренные макароны на хлопковом масле, нарезала помидоры с луком и красным стручковым перцем — салат «очи-чичук».

Вскоре Рустам приносил с завода вкусный железнодорожный хлеб, у них продавали. Этот хлеб многие жители помнят и хвалят до сих пор, те, кто в то время жили в Ташкенте. Буханка была крупнее и выше обычной, он так и назывался железнодорожный хлеб, очень вкусный.

Онькай всегда хвалила Рустама, говорила, видел бы отец, какой у него сын вырос — «эшка-да ёры» — уже и работает, и всплакнёт.

Альфия-опай училась в 9 классе, когда Дау-опай посадили, она всё понимала и часто плакала. Мама её очень жалела и сказала: «Ничего, я тебя не оставлю, ты мне дочь, как и Инночка. Ты хорошо учишься, заканчивай школу, пойдёшь учиться в институт, а работать пойдет Рустам как единственный мужчина в доме. Учиться у него большого желания не было, он у нас был мастеровой.

Мама решила, что Альфия-опай обязательно получит высшее образование, как бы трудно ей ни пришлось. И Альфия-опай поступила в институт. А чтобы она, молодая девушка, одна так далеко не ездила, договорились, что она с Дильбар-опаем будут вместе ездить, и Дильбар-опай стала жить с нами.

Дильбар Мидхатовна Султанова, в девичестве Сафарова — ровесница и близкая родственница и задушевная подруга Альфия-опая. Они называли друг друга «туганэм» — родная.

Они вместе поступали и вместе проучились на агрономическом факультете Сельскохозяйственного института, который был в центре города на ул. Кирова.

Семья Дильбар-опая очень нам помогала. Это семья — взрослые брат и две сестры жили вместе в старом городе на Оклане в кольце 8 трамвая в своем большом доме из двух больших, очень высоких комнат; капитальный дом с большими высокими окнами. Я его называю «Ясная поляна», их дом мне напоминает усадьбу Льва Толстого.

Губайдулла-абы Сираджи был очень грамотный, начитанный и душевный человек. Работал в семье один, а две сестры — старенькая Закия-Туташ никогда не работала и не выходила замуж. Губай-абы никогда не женился и до старости прожил бобылём. Только младшая Рукия-опай была замужем за Мидхата Сафарова и имела двоих дочерей Фероя-опая и Дильбар-опая. Их отец рано умер, Рукия-опай одна растила дочерей, вот брат и помогал им и нам тоже.

У них близко от их дома был дешевый старогородский базар, и они на этом очень экономили, покупали дешевые овощи и фрукты, свежие со своих садов и огородов, а не магазинные. В любое время на столе были пироги с тыквой.

Муку они покупали мешками, как водится у местных их соседей-узбеков, у которых большие семьи. И они и муку, и рис, и сахар покупают мешками, получается очень выгодно: в мешке — 50 кг плюс 3-4 кг сверх того — утруска-усушка, — которая при развеске по килограммам теряется. Муку наши родственники покупали не высшего сорта, а тёмную второго сорта, зато 1 кг стоит 24 коп. А пироги получаются вкусные.

Эти обе сёстры были очень старательные, они как бы сидели дома, не работали, но в семье они были настоящие экономки, кухарки и няньки, как в старинных богатых домах. Они очень умело вели домашнее хозяйство, у них ничего не пропадало, ничего не выбрасывалось: кожурки от овощей, огрызки от яблок, груш и других фруктов, косточки — всё шло на удобрение, а не на мусор.

В базарные дни — среда, суббота — рано утром продавались живые куры и петушки по 2-3 руб. штука. Это — и мясо, и перья, из одной такой курицы приготовляли из мясистых ножек наваристый бульон и фаршированную крупой курицу, и суп из потрошков. Питались они сытно и вкусно, и нам перепадало.

Туташ нам детям шила на зиму бурки — стёганные ватные сапожки носить с галошами. Верх она шила из голенищ старых шерстяных брюк. А у Губай-абы были настоящие фабричные бурки, отороченные кожей, подошва тоже кожаная, как туфли, голенища войлочные.

Глядя на такие сапоги, я часто вспоминаю одного доброго человека в красивых белых войлочных бурках.

Это — событие моего детства, которое надолго осталось у меня в памяти, когда в наш голодный дом на Куйлюке пришел один дядечка в красивой добротной одежде и у него на ногах были белые войлочные сапоги-бурки, отороченные светло-коричневой кожей, подошва тоже как кожаные туфли, приятно поскрипывали, а он сам у нас во дворе готовил плов на большом котле, в котором мы жарили кукурузу на самодельной печке-учаг. Он принёс нам рис в таком большом белом мешочке. Этот белый мешок риса я помню хорошо. Я вертелась у него под ногами, охотно приносила из комнаты посуду, пока он готовил плов, и мы все кушали дома очень вкусный узбекский плов.

Этот добрый человек был по нации чеченец, поэтому он немножко по-другому разговаривал по-татарски с Онькаем. Он раньше был богат, но его дом на его родине пропал, и он теперь живёт у своих знакомых в Ташкенте. Он был хороший знакомый Зухра-Бика-опая Альбетковой, подруги Онькая еще с молодости в г. Оренбурге, а также — хороший знакомый наших Ганиевых, крымских татар из Феодосии. Взрослые часто о нем говорили, как бы жалея даже его. Как можно жалеть такого богатого доброго человека?

Я его хорошо запомнила, он был небольшого роста, смуглый, большеглазый, я его и сейчас бы узнала, если бы он пришел, хотя был он у нас всего один раз.

Бывают же в жизни такие радостные события и такие добрые богатые люди! Сейчас, когда я это записываю, и имя его не узнаешь, потому что все взрослые и Ножия-абы, и Онькай и Зухра-Бика-опай — уже давно все умерли. Он ведь нам был незнакомый, а пожалел нас горемычных, совсем чужой человек, а сам нас так сытно и вкусно накормил, сам сварил, сам всё принёс. Чудно!

Когда Рустаму исполнилось 18 лет, он пошёл служить в армию, служил три года. Онькай по нём очень скучала, часто плакала, его вспоминая. Она Альфию и Рустама любила больше, чем меня. Сама она часто проводила дни за швейной машинкой, сидела стрекотала, время от времени выходила на кухню. Сидя за обеденным столом много читала и писала по-арабски, вела дневник, сообщала обо всех родственниках, писала письма, собирала на стол, кипятила чайник, заваривала чай.

Наша маленькая бабушка Онькай.

Посуду мыла всегда Онькай. Сначала она ставила чайник на керосинку, за которой надо было следить, чтобы не закоптила, убавлять или прибавлять фитиль вовремя, потом из кухни приносила две эмалированные чашки, в одной мыла, в другой полоскала, в подносе сушила, говорила «сор кэтам», вытирала ложки и всё ставила на середину стола, накрыв салфеткой. Соседки-узбечки говорили, что у татар много посуды, а еды мало. У них, у узбеков наоборот в одном лягане всё: и лепёшки, и сахар комковой, и карамель, и яблоки — все съестное в одном блюде, чайник и несколько пиалок. Ляган — поднос с ярким узором.

Я старалась помогать, относила, приносила (не всегда, конечно). Я не была послушной, домашней.

В моё время домашними детьми мало кто рос, разве что те, за кем могли присмотреть бабушки с дедушками. Но я дома не была одна, Онькай была для меня «ипташ» — подружка. Я позавтракаю и убегаю поиграть, а надо было много чего сделать, чтобы помочь сидячей бабуле. Хорошо помню, как Онькай сокрушалась: «И-и-и! Шул ояксэзлегэм!» — «Эх! Это моя безногость!» Как я сожалею, что какая была глупая и бестолковая, а ведь была уже не ребёнок, могла получше помогать нашей маленькой бабуле. За что ей было меня любить?

Онькай была отличная рукодельница. Она могла сшить очень красивые чепчики новорожденным для подарка родственникам. Аккуратно пришивала узкие кружева, делала малюсенькие бантики по бокам шапочек: для девочек розовые, для мальчиков голубые. Это была поистине ювелирная работа. Такие мелкие швейные изделия редко кто может шить. Отличная была швейка.

В то время всё для комплекта новорожденных: атласные ленточки, тонкие кружева, ситец и маркизет — всё было из чистого хлопка, ни грамм синтетики или вискозы. Онькай шитьём стала немного подрабатывать, она шила на заказ лифчики (бюстгальтеры) для кормящих женщин-соседок. Они просили: «Ани! Эмчак копчеге керак» — «Бабуля! Нужен мешочек для грудей». Кормящие мамаши подкладывали в лифчик тряпочки, чтобы молоко не пачкало платье.

В первые месяцы после родов у женщин молоко прибывает. У наших многодетных узбекских мам всегда много домашних дел и нет времени, чтобы как мы кормить новорожденных по указке патронажных детских врачей, кормить через каждые два-три часа, спящего нужно было будить. А новорожденные дети моего детства так часто не кормились, а спокойно себе спали в бешике-колыбели — в специальной деревянной кроватке-качалке. Их так часто не будили, чтобы покормить.

Может быть поэтому эти дети вырастали намного спокойнее наших. Дети в узбекских школах были намного смирнее и послушнее, чем в русских школах. Наша знакомая Гульсум-опай Абдубакирова — заслуженная учительница Уз. ССР, проработавшая в узбекской школе до пенсии, говорила: «Если б я не работала в узбекской школе, я бы до пенсии в русской школе не выдержала».

Всем известно, что узбекская молодежь очень уважительно относится к старым людям. Не успеешь войти в любой транспорт в Ташкенте, тебе тут же уступают место, часто даже одновременно двое пассажиров. А к учителю вообще отношение особенное, у старшеклассников — с большой благодарностью. Учитель по-узбекски — «домулла», «мулла» — священник, получается почти святой, как у Пушкина: «Кормилицы и учителя должны быть самые уважаемые люди государства». Сейчас школьники зовут классного руководителя «уста» — мастер. Да, чтобы учить, преподавать, надо быть учителем — мастером своего дела.

«Сколько радостей! Ты помнишь море цветов и улыбок?
Из теплых маминых рук учитель взял твою руку,
Твоя рука и сейчас в руке твоего учителя…»
Расул Гамзатов

Нашу семью спасало то, что наша бабушка хорошо шила, она шила буквально всё: и постельное, и нижнее бельё, и подшивала, и переделывала нам платья и рубашки. В то время это было очень экономно иметь швейную машинку и уметь шить.

Мне нравилось смотреть, как Онькай шьёт и кроит. Она шила себе все свои короткие, но взрослые платья всегда с длинными рукавами и большими внутренними карманами, которые служили ей и сумочкой, и шкатулкой, чтобы всё необходимое было под рукой. Платья эти были свободные на прямой кокетке как национальные узбекские платья. И мне Онькай сшила очень красивое маркезетовое платье с синими цветочками на белом фоне, с оборками на кокетке, мне оно очень нравилось.

По сути, меня Онькай и научила шить.

Когда я училась на первом курсе, мне очень захотелось новое платье. У нас было много выкроек. Большой комод был забит выкройками. Нам подарили красивый штапельный отрез светло-зелёными маленькими цветочками. Мне понравилось платье с круглой белой кокеткой и широким чёрным блестящим поясом с пряжкой. Мода была на широкие пояса-ремни. Денег на портниху не было, и ждать я не хотела. Я надумала быстренько сшить сама. Я сколько раз видела, как быстро и просто шила свои платья бабушка. Я купила для Онькая несколько конвертов с марками, атласные разноцветные ленточки по одному метру за сущие копейки и поехала на Куйлюк. Попросила Онькая скроить, а сошью сама. Она скроила, у нее нашёлся кусочек белого штапеля на кокетку, которую она мне помогла. Я была так обрадована, что пообещала ей со стипендии купить отрез на платье. Дома я за два дня полностью всё пошила.

Это платье я долго носила, с него даже фасон брали.

С тех пор и до сих пор я шью и для себя, и для продажи. Такая удобная и простая в работе эта машинка «Zinger», шьёт с любой ниткой и не рвёт.

И как это здорово иметь бабушку-портниху! Ещё я от Онькая переняла привычку к письму, любовь к писанию. Я много чего записываю, переписываю, пишу о чём мне нравится и о чём думаю. Выходит, что моё детство на Куйлюке, которое в их доме мне не нравилось, благодаря Онькаю даром не прошло: я многому научилась у нашей маленькой бабули.

Как же пригодились твои заботливые уроки рукоделия, Онькай! Светлой памяти!

Когда были наши дни рождения, мы ставили старый патефон и разжигали большой самовар, и стряпали пельмени. Никогда не позабуду эти пельмени-ушки: мясо с ноготок, одни тестовые ушки. Никто не приходил, сами отмечали:

Онькай — 2.02.1887 г., мама — 8.04.1910 г., Дау-опай — 18.11.1907 г., Альфия — 28.04.1929 г., Рустам — 14.01.1932 г., Алик — 11.01.1938 г., я — 16.05.1936 г.

У нас были пластинки: «Брызги шампанского», «Рио-Рита», «Краковяк» — польский танец, песня «Как много девушек хороших, как много ласковых имён». Мама говорила, что это была папина любимая песня. Онькай их слушала, потому что Рустам их ставил, когда купил на свои заработанные на заводе деньги трофейный патефон и сам точил патефонные иголки.

Альфия-опая просили танцевать, я как бука сразу отказывалась, а она соглашалась и танцевала краковяк. Она всегда слегка наклоняла голову на бок и глядя вниз отплясывала ногами, помогая руками. Получалось красиво. Как она танцевала, я могу хоть сейчас показать точь-в-точь её движения, и музыку помню. Мне интересно было видеть Альфия-опая танцующую.

Онькай в начале нашего веселья радовалась, а потом всё равно плакала.

Ну как ей, в 56 лет оставшуюся без ног, не плакать, а?!

Алик всё ещё лежал на лечении в санатории. Нога в гипсе. Бедный ребёнок! Мальчишка в возрасте, когда надо бегать и бегать, а он и ходить не мог, и лечение болезненное. Как жалко Алика, столько натерпелся, и учёба вся насмарку пошла, хоть дети в санатории и учились, и питание, конечно, было не очень.

Мама думала только об одном, как бы вылечить сыночка, поставить на ноги. В родительские посещения всегда ездила к нему, подкармливала. Алик уже с детства настрадался и от болей, и от вынужденной неподвижности с диагнозом туберкулёз кости и отлучённостью из дома, от мамы.

Я, когда стала записывать своё детство, от боли за Алика, безмерно жалея его, я забрасывала свои записи, не в силах это вспоминать — испытать такое в жизни маленького мальчика, и переставала записывать.

Какая тяжёлая доля выпала на всю нашу семью! Мучительно больно за наших самых близких: за безногую бабулю, за маленького Алика, за мою маму в 36 лет оставшуюся вдовой с двумя маленькими детьми.

Жизненная судьба мамы — это бесконечные беды, ее жизнь была поистине героической. Как мама пыталась бороться, пыталась выживать с такой тяжёлой судьбой! Мамина жизнь была необычной, детали оказались ужасными, сами видите.

День проходил за днём, промелькнули месяцы и годы в напряжённом ожидании. Так шли одни из самых тяжёлых маминых годов. Раз в два месяца мама ездила к Дау-опай на свидание в Зянги-Ата в женский трикотажный лагерь в Сыр-Дарьинской области около г. Ковунчи (ныне г. Янги-Юль), везла передачи все 8 лет. Часто с Альфия-опаем, с Рустамом, один раз и меня взяла с собой. Я запомнила как там шли с работы женщины все рядом, строем, все одинаковые, сзади строя шел военный. Мы в окно передаточной комнаты видели их. Потом Дай-опай заходила.

Мама, как обещала, всё сделала для Альфия-опая, своей племянницы.

Альфия-опай получила высшее образование. Вскоре мама выдала её замуж. У нашей родни принято молодых знакомить, сватать. Меня мама тоже сосватала уже после окончания аспирантуры, то есть поздновато. Через соседку в нашем доме Ксению Науменко. Нашу семью все в доме уважали. И мама сама повела меня в гости знакомить в семью моего будущего мужа.

И Альфия-опая мама сама сосватала, познакомившись с Басима-опаем, у которой было три сына, за старшего, окончившего железнодорожный институт.

Сватовство состоялось у нас дома, когда мы жили в аэропорту в Авиагородке.

Стол накрыли белой скатертью, мама испекла, на вазах фрукты и конфеты. Я посидела со всеми, покушала, и мы с Аликом ушли на улицу.

Я пошла к Свете Лагуткиной, с которой мы в то время близко сдружились и могли с ней хоть где уединиться и подолгу поговорить о том, как бы мы хотели жить, совсем по-другому, и наши желания очень совпадали. Мы с ней часто сидели в нашем подъезде, как и в этот раз, так как у нас гости, и меня могут позвать. Так вот, сидим мы со Светой в подъезде на первом этаже, и вдруг жених вышел в подъезд покурить. Он был в форме, весёлый такой, что-то нам сказал, мы тоже развеселились. В молодости развеселиться, вообще, ничего не стоит. Мы обнаглели и сказали ему: «Вы — лейтенант?» Засмеялись, испугались и убежали на верх по деревянной лестнице на второй этаж. Там был парткабинет, который почти всегда был закрыт. Фамилия секретаря партийного комитета лётного состава была Безруков. Запоминающаяся фамилия.

После свадьбы Альфия-опая и Назым-абы наши взрослые вспоминали свои нелёгкие женские судьбы. Дау-опай и мама остались вдовами совсем молодыми. А Онькай хоть и не была вдовой, но её муж — мой дедушка Вали-абы — Мухаммад-Вали Сафаров — был жив-здоров, но ещё в г. Оренбурге он привёл в дом другую женщину. Он был красив, общительный, успешный, работал секретарём-управляющим Кожевенного завода у самого богатого человека в городе Оренбурге у Карима Хусаинова, имел красивый каллиграфический почерк, хорошо знал русский язык, был весьма грамотным человеком.

Вали-абы влюбился в молодую женщину, беженку из Литвы. Она была одинокая, её родители погибли в эвакуации. Звали её Клеопатра Львовна. Когда я уже была взрослой, наши родственники рассказывали, что у них была такая большая любовь, что она приняла мусульманство, и что они сделали обряд венчания — никах, — который делается обязательно с согласия жены, и нарекли её мусульманским именем Сиюмбика.

Свою первую жену и детей Вали-абы обеспечивал также как и раньше, то есть не бросил, как принято у мусульман.

Когда боясь раскулачивания наши родственники уехали из Оренбурга в Среднюю Азию, кто в г. Фергану, кто в г. Андижан, кто в г. Коканд. Сейчас о его судьбе ничего неизвестно. Знаю, что Альфия-опай его не признавала, была против него и говорила, что он умер в Канаде от кровоизлияния мозга, и что он им не нужен.

Это — мой дедушка, и мне его стало жалко. У нас дома есть его большой красивый портрет, мама очень на него похожа.

Из вышесказанного предполагаю, что наши татарские домочадцы по приезду в Ташкент заклевали Вали-абы из ревности, вынудили его уехать, несмотря на то, что в Ташкенте он работал на высокой должности в городском исполкоме. Онькай рассказывала, что за ним приезжала двуколка с извозчиком, отвозила его на работу, и что они тогда жили в центре города на ул. Зероблакская.

А когда революция пришла уже в Среднюю Азию в Ташкент, воевать с басмачами — так называли местных богачей — и наши домашние слышали выстрелы и закрывали окна подушками и одеялами.

Переезд — это смена обстановки, окружения, настроения и климата.

«Но разрушительная сила переезда сравнима разве что с торнадо». Конечно, в такой обстановке все были взволнованы, на нервах, и всё могло случиться в семьях, уехавших не от радости из нажитых мест, где их жизнь была уже налажена, и жизнь была толковая, наполненная смыслом.

Ещё до революции Вали-абы в 1915 г. бывал в Средней Азии в г. Коканде по делам своего завода. Эти места ему были знакомы. Так во время революции после конфискации Кожевенного завода, где он работал секретарём-делопроизводителем, в такое смутное время Вали-абы со всеми домочадцами переехал жить в Ташкент из г. Оренбурга, переименованного в г. Чкалов.

«После присоединения Средней Азии к России в 1865 г. в Туркестан много ездили. Сначала по проторённому караванному пути, проходящему через Ташкент из Оренбурга в Бухару, Коканд. В 1906 г. после окончания строительства Оренбургской железной дороги дешёвым путём из Оренбурга в Ташкент ездили и поселялись и русские, и татары, купцы, торговцы, ремесленники и другие прослойки населения».

В этих южных тёплых краях жизнь была дешевле и легче. «Ташкент — город хлебный» — тогда уже говорили о богатом солнечном крае, полным дешёвых фруктов и овощей; и тёплой одежды много не надо в два-три месяца не очень холодных, почти бесснежных зим; и шубы, и валенки не нужны, не то что в холодном с суровыми затяжными зимами, с метелями и буранами Оренбуржья.

Никто из сыновей зажиточных татарских семей непосредственного участия не принимал в русской революции 1917 г. в г. Оренбурге. И те, немногие, кто примыкал в революционные ряды из этих семей, были прокляты отцами и выгнаны из родных домов. Так было с нашим родственником Фатых-абы Султановым, который ещё мальчишкой убежал из дома и с винтовкой в руке сражался вместе с революционерами. Фатых-абы ещё повезло, он жив остался и даже впоследствии многие годы был почётным жителем города Чкалова, снова переименованного в г. Оренбург.

Много горя принесла людям эта знаменитая и любимая нами Великая Октябрьская социалистическая революция. Богатые бросали свои дома, покидали страну, беднота, спасаясь от голода, перебиралась в города. Воинственные мужчины шли воевать, сражаться, драться: кто за белых, кто за красных, а кто и за зелёных.

Сами революционеры не долго правили, убивали их не только враги, но и свои же. На смену им приходили новые — большевики, — и их многих ждала та же участь. Может действительно Бог наказывает? Ведь на самом деле они были не враги, а все свои, все свои, а сами беспощадно убивали друг друга, то есть «брат на брата, кум на свата» — гражданская война! Да, действительно Бог наказывает.

«Любая революция приносит не только освобождение, но и смерть, голод и горе».

Вот примеры из литературы: в романе Н.Островского «Как закалялась сталь» автобиографический и документальный материал переплетен в образы большого художественного обобщения. Без страха и сомнений воевал Н.Островский и А.Гайдар за революцию, но иногда молодость, горячность, отсутствие жизненного опыта сказывались на их поведениях.

Н.Островский: «Было и немало и ошибок, сделанных по дури, по молодости, а больше всего по незнанию». Самое же главное — не проспал горячих дней, нашёл своё место в железной схватке за власть и на багровом знамени революции есть и его несколько капель крови.

А.Гайдар: «Часто я оступался, срывался и тогда меня жестоко за это свои же обрабатывали. Атмосфера разбушевавшейся ненависти, рассказы о прошлом, неоплаченные обиды, накопленные веками, разожгли постепенно и меня, как горячие уголья раскаляют случайно попавший в золу железный гвоздь. И через эту глубокую ненависть далёкие огни светлого царства социализма засияли ещё заманчивее и ярче».

Оба они умерли молодыми: Н.Островскому было 32 года, А.Гайдару — 37 лет. Н.Островский умер 22 декабря 1936 г. от ран и контузий, полученных во время гражданской войны. А.Гайдар убит наповал фашисткой пулей 26 октября 1941 г. на той же украинской земле, за которую он воевал в юности.

В.Белинский: «Наше время преклонит колени только перед художником, которого жизнь лучший комментарий на его творения, а творчество служит лучшим оправданием его жизни».

И.Кант: «Посредством революции можно, пожалуй, добиться устранения личного деспотизма и угнетения со стороны корыстолюбцев или властолюбцев, но никогда нельзя посредством революции осуществить истинную реформу образа мыслей».

Л.Н.Толстой: «Почему вы думаете, что люди, которые составят новое правительство, люди, которые будут заведовать фабриками, заводами, землёю, не найдут средств точно так же, как и теперь, захватить львиную долю, оставив людям темным, смирным только необходимое. Извратить же человеческое устройство всегда найдутся тысячи способов у людей, руководствующихся только заботой о своём личном благосостоянии».

Карнейль: «Ни одной революции в мире никогда бы не произошло, если бы в королевском саду нашлась сумка Фортуната». — (немецкий аналог русской Скатерти-Самобранки).

На несчастье счастье не построишь, как бы прогрессивным не был этот революционный переворот.

В масштабе страны, конечно, было много изменений. Старая Россия ускорила свой индустриальный путь развития. Прогресс был во всех областях: в науке, в промышленности, в военном деле. Россия первая завоевала космос.

Страх заставлял людей делать невероятные усилия. Людей ставили в тяжёлые условия, людей не жалели. Чего было ждать, когда так жестоко расправились с самим царём и его семьёй, хотя он был, конечно, виноват.

«Пал без славы Орёл двуглавый.
— Царь — вы были неправы.
Ваши судьи — Гроза и вал!
Царь! Не люди — вас Бог взыскал».
М.Цветаева.

Изучая историю своей страны и своей семьи, бабушек и прабабушек, призадумываешься. Наша Онькай, очень любившая свою наследственность — «наслебез», знающая своё родословное древо, своих «оби-бабайларнэ» — прапрародителей, говорила, что они все родом из-под Казани, из села Тюнтарь, что они — булгарлэк — булгары; потом их стали именовать татарами.

Бабушка любила рассказывать о своей прежней жизни: «Брын зоманда тырмэш бик ёхшэ идэ», — Раньше жизнь была очень хорошая. Когда она хвалилась, что «Николай ёхшэ идэ», — Николай хороший был, — нам это не нравилось. Мы, пионеры, укоряли ее: «Вы, дворяне, использовали чужой труд». А Онькай каждый раз говорила: «Бэз крестьян эдык», — мы были крестьяне.

Она рассказывала, как они хорошо жили, о частых приёмах гостей, о правилах приличия, об уважении к старшим. И говоря о прежней интересной жизни, каждый раз повторяла: «Ёхшэ эды тырмэш», — Хорошая была жизнь. А мы, напичканные новыми идеями, ей отвечали: «У вас, у дворян прислуги были, вы жили чужим трудом, это — эксплуататоры». Онькай всегда повторяла: «Быз крестьян эдык».

Действительно, они относились к крестьянскому сословию, были средне-зажиточными крестьянами.

Революция изменила жизнь в нашей стране, вскоре всех сравняла, и перемешались сословия. Вот эта революция объединила бедную сироту Фатиму с богатой крестьянкой Гайша-Бикой, боевого солдата-плотника с образованным красавчиком — это мои милые, давно умершие две бабушки и два дедушки.

Академик И.Павлов писал о революции 1917 г.: «На моей Родине идёт социальная перестройка — сокращается разница между богатыми и бедными».

Жизнь несмотря на эти бесконечные войны и революции идёт своим чередом. Слава Богу, не все мужчины воинственные, не все шли воевать и убивать. Надо же кому-то и пшеницу выращивать, и не только солдат кормить, но и детей кормить, семью спасать, ведь был и голод, и мор, и миллионы погибших.

«Кончаются войны и революции, власти приходят и уходят, а народу выправлять все изломы покорёженной земли».

«Герои приходят и уходят, а караван идёт, он вечен».

В детстве я читала небольшую книжку «Чёрная стрела» про старинное время. Там богатые рыцари сражались, разгоняясь на лошадях: перетопчут все поля; когда они сходились, друг в друга кидали на скаку копья, и так, пока не попадут, и перетопчут все поля, обработанные в том числе. У крестьян пропадали посевы и саженцы, и урожаи; беда да и только!

«Бароны дерутся — крестьяне страдают».

И в настоящее время тоже самое: власть имущие, сильные мира сего ведут войны, а те, кто живет, не знают как свести концы с концами, — цены-то заоблачные.

Испокон веку всё прогрессивное человечество пыталось противостоять такому ходу истории. Знаменитые поэты и писатели всегда призывали этот воинственный мир изменить. Например, Иосиф Бродский был уверен, что язык и слова меняют мир. Однако… «Слово звучит, но мир не меняется». — напоминают нам современные поэты.

Ничьи слова мир не меняют, кроме слов политиков и правителей, которые могут вдруг вызвать мировой кризис или дать приказ: «Огонь на поражение!»

После Октябрьской революции 1917 г. и отречения царя Николая II было заседание Чрезвычайной Комиссии, которая объявила царя и царицу в измене родины и интересам союзников. Царская семья слишком непопулярны были они в народе с ненавистной всеми императрицей. Допросы записывал поэт Александр Блок.

Вот запись допроса Ани Вырубовой — подруги всесильной императрицы последнего царя Николая II, которую записывал русский поэт Александр Блок: «Стояла подперев изуродованное плечо костылём. Говорила беспомощно, просительно косясь на меня. У неё все данные, чтобы быть русской красавицей: «Я вам даю честное слово, что никогда ничего подобного…» Блок писал: «Никого нельзя судить. Человек в горе и в унижении становится ребёнком, врёт по-детски, смотрит как виноватый мальчишка. Сердце обливается ко всему, ко всему». По ночам поэт записывал в свою записную книжку: «Куда несёшься, Россия!»

Если бы народ мог тогда повторить это вслед за своим поэтом.

Вот в романе Л.Н. Толстого «Воскресенье» князь Нехлюдов, удивлённый и возбуждённый как от вина, узнав вопиющую бедноту, эту тёмную российскую действительность, спрашивает у бывшей служанки его тётушек: «Как живёшь, Аксинья?» — «Побираюсь».

Слава российской женщине, — «всё выносящего русского племени многострадальная мать!»

«Есть женщины в русских селеньях с спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях, с походкой, со взглядом цариц.

Посмотрит — рублём подарит! В беде не сробеет — спасёт:
Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт!»
— Н.А.Некрасов.

III. Детство и школьные годы
«Я родом не из детства — из войны» — Юлия Друнина.

Моё детство было проще, чем детство моих детей, потому что у нас было меньше искушений, мы больше помогали своим домашних по хозяйству.

Я училась в начальных классах в сельской школе на Куйлюке. У нас в классе было много корейский девочек. Я их с трудом запоминала, потому что пропускала уроки из-за непролазной нашей колхозной дороги. Большинство девочек были пострижены наголо, чтобы поменьше насекомых было на голове. Шел 1944 г. — голодные военные годы. Наша семья вскоре стала по-настоящему бедной.

У меня было много пропусков, и школьные знания были посредственные (впоследствии и из-за частых переездов). Многие учителя натягивали мне лицемерную тройку только из сострадания к мам
В одной школе детей ещё не приняли в пионеры, в другой — уже всех приняли. В одной школе учили английский язык, в другой — немецкий. В результате и тот, и другой я не знала.

В новой школе на кольце 5 трамвая меня выбрали из класса выступать перед комиссией РайОНО. Онькай мне сшила темно-синий сарафан в складку из какой-то крепкой ткани и белую ситцевую кофточку с рукавом-фонарик. Я была солисткой, все взрослые сидели тоже за партами и улыбались, как я пела и одновременно показывала на себе фигуры: «Колпак мой треугольный, треугольный мой колпак, а если не треугольный, а квадратный, то это — не мой колпак». И рассказала стишок из «Книги для чтения»:

Всё в кармане Ваня тащит, и набит карман как ящик.
И медяшку в карман, деревяшку в карман,
Всё, что надо в карман и — не надо в карман.
Нет в кармане пустяка, носового нет платка.

Наконец, мы переехали в город на ул. Укчи-Ружейная. По площади Комсомольская на Беш-Агаче наискосок на Чорсу проходили трамваи №1 и №4. Там на конечной остановке справа по ходу трамвая была аптека.

В те времена в Ташкенте аптек было мало, не то, что сейчас, — на каждом углу «Дорихона» — аптека с готовыми заводскими упаковками лекарства: и наружные, и внутренние, и очень дорогие.

В эту аптеку маму перевели по её усиленной просьбе, в связи с трудностями добираться до работы из колхоза на Куйлюке в Старый город на ул. Самарканд-Дарбаза, 26, а также ежедневно сдавать выручку в аптекоуправление в центре города на ул. Ленина рядом с красивым особняком — Центральная аптека №1.

Новая мамина аптека была в большом кирпичном здании с высоким подвалом. Этот подвал был наша комната без окон. Мы там стали жить. Вниз спускаться в подвал было много ступенек.

Ташкент — город большой, дорога дальняя. Пятый ходил очень плохо. Трамваи узкоколейные часто сходили с рельсов, простаивали долго. Надо было идти на Сквер, там до Куйлюка курсировала сельская бричка с одной лошадью. Люди сидели по периметру, свесив ноги, сумки и баулы ставили на середину; везла очень медленно, больше шести человек возница не брал.

Особенно тяжело было маме осенью и зимой идти по колхозному бездорожью месить глину в резиновых ботах, которые быстро изнашивались и промокали. Тротуаров нет, глина липнет. Часто в темноте добираясь до дома моя бедная мамочка плакала навзрыд, проклиная свою жизнь: «Проклятый Куйлюк!» в сердцах говорила мама — «Проклятый кишлак!»

Мама любила свою работу, она наизусть помнила латинские названия лекарств, препаратов их составляющих: разнообразных растительных веществ, химических реактивов, легко читала врачебные рецепты, могла приготовить любое лекарство, микстуры, мази, порошки.

В то время готовых заводских лекарств было очень мало.

За эти два года мама измоталась в конец. Она готова была не то, что в подвал переехать, а куда подальше. Маме очень не повезло в Ташкенте, и она, наконец, решилась пойти к начальству, просить помощи.

Начальник Аптекоуправления выслушал мамину горемычную историю и помог. Фамилия его Мирсагатов. Мы все были ему благодарны, и я с детства запомнила его фамилию — Мирсагатов. Ведь моя мама очень трудолюбивая, умелая, была опытным специалистом-фармацевтом со знанием русского и узбекского языков. Это ценилось.

В этой снова нашей школе была большая, красивая учительница. Она ласково спросила меня: тебя в пионеры приняли, я соврала и с радостью одела шелковый красный пионерский галстук. В классе я подружилась с хорошими татарскими девочками Венерой и Фердиной.

Здесь в Старом городе жили в основном местные жители: узбеки, казахи, киргизы и татары тоже. Русских было мало, и местные жители часто с любопытством посматривали на русскую женщину, которая совсем по-другому одевалась. Особенно на базаре глазели на русских: и продавцы, и покупатели тогда были мужчины.

Рядом с аптекой жила одна русская женщина — высокая, фигуристая с причёской. Местные женщины, глядя на неё, когда она выходила из калитки на трамвайную остановку, прозвали ее «Олма-Гуль» — цветок яблони.

Взаимоотношения с населением в те времена были самые задушевные.

Как-то Рустам смешил нас; копируя с узбекским акцентом стишки, которые где-то услышал: «Базар балшой, народа многа, руски баришна идёт, дайте ей дорога!» Мы весело смеялись, как смешно они коверкали русские слова!

А бабушка его поругала, сказала, что мы приехали к ним жить, они наши добрые соседи. «Чтобы я это больше не слышала! Твой лучший друг — Ильгар Рашидов!» Да, Ильгар — самый хороший наш товарищ, он всегда всех защищает и меня тоже, когда Уктамка дразнила меня — нугай. Она сказала, что мы татары не мусульмане: «Сиз туккиз марта айланган, етти марта койткан, факат мусульман булмаган» — Вы девять раз поворачивались, семь раз возвращались, но мусульманами не стали. Это — история о полководце Амир Тимуре, потом еще расскажу.

Чаще всего вспоминаю из моего детства и юности, когда мы жили в Авиагородке. Он назывался Г.В.Ф. — гражданский воздушный флот СССР. Это — старый ташкентский аэропорт, где в лётном городке жили лётчики в больших высоких двухэтажных корпусах, на большой территории около лётного поля, слева от входа. Здесь были и магазин, и поликлиника, и детский сад, и летний кинотеатр, и, конечно, клуб. Через железно-дорожную линию и шоссейную дорогу недалеко было двухэтажное здание — профилакторий для пилотов, которые перед полётом там отдыхали. Летали они на устарелых примитивных самолётах малой авиации и в ночную темень, и в непогоду, одевали меховые куртки и меховые унты, очень теплые из натурального меха с длинным ворсом.

Корпуса в городке были двухэтажные, двухподъездные, лестницы на второй этаж деревянные, очень ровные, гладкие, сделанные из лиственницы крепкого дерева. Они и через 50 лет сохранились неповреждённые, очень добротно сделаны.

Сейчас городок не узнаешь, по нему даже рейсовые автобусы ходят, и построили много четырёхэтажных и пятиэтажных домов на пустырях между первыми высокими корпусами, и люди теперь там живут разные, а лётно-наземный состав аэропорта.

Рядом с этим аэропортом справа в Ташкенте построен новый современный аэропорт, в котором взлетают и приземляются огромные скоростные пассажирские лайнеры с реактивными двигателями со многих концов света. А пилоты — лётчики Аэрофлота, одетые с иголочки с строгих добротных костюмах в белоснежных рубашках и красивых галстуках, и стюардессы в таких же строгих классического стиля одеждах — молодые девушки, каждая из которых почти модель. Когда они вместе проходят со своими модными небольшими чемоданами на четырёх колёсах в приготовленный борт, диву даёшься, любуясь красивейшими нашими работниками авиации.

Виват, Россия!

А когда мы переехали в Авиагородок, это были 1946-1947 г.г. сразу после войны. На боковой стене каждого корпуса на самом верху почти под крышей была надпись черными печатными буквами: СМЕРТЬ ФАШИСТКИМ ОККУПАНТАМ.

Мы жили при аптеке в 17 корпусе на первом этаже в торце здания. Мою маму — Марьям Валиевна Кабирова — назначили заведующей открывшейся аптеки.

Люди здесь жили все русские, точнее русскоговорящие.

Мне 11 лет. г. Ташкент, 1947 г. Алик на лечении в санатории. г. Ташкент, 1946 г.

Я училась в женской школе №39 около Тезекова базара. А недалеко от профилактория была двухэтажная школа №34 для мальчиков, в которой после санатория учился мой братишка Алик.

Рядом с аптекой в нашем подъезде жила женщина с тремя сыновьями: Митя, Юра и Витя. Их отец погиб на фронте. От нас часть общего коридора отделялся от них фанерной перегородкой, и в коридоре всё хорошо было слышно. Вход к нам и в аптеку был не через подъезд, а через веранду. Их мама часто закрывала на ключ, когда уходила, как и нас наша мама. А мы с ними перестукивалась, во всю игрались, переговаривались, все обиды быстренько позабыв. Они были, кроме младшего Вити, старше нас с Аликом. И всегда просили нас спеть, а сами потом над нами смеялись и дразнили.

Я пела: «Жила была Рахелла, чёрна как холера. Таш-туши, таш-туши, мадам-попугай! Таш-туши, таш-туши, один билет дай!» И они хохотали. Юра кричал: «Алик! Давай свою!» И стучали сильно, пока не споём. Алик пел: «По военной дороге шёл петух кривоногий, а за ним восемнадцать цыплят. Он зашёл в ресторанчик выпил водку стаканчик, а цыплятам купил лимонад». И все хохотали.

Однажды, когда мама нас закрыла, в замочную скважину входной двери просунули позорную записку.

Я очень по этому поводу огорчалась, как и из-за Алика, которого дразнили — культин; и из-за записки переживала, что я виновата в чём-то, что мне такое написали: «Инна! Я тебя люблю». Слава Богу, что эта записка была единственная. Это сделал Рафка из другого подъезда, значит тоже плохой был, хоть большой уже был. Я об этом старалась не вспоминать и никому не говорила. Только Алик знал, и он тоже молчал.

Мы с детьми играли около дома в классики, на дороге — в русскую лапту. Там машин было мало, почти не было!

Разругавшись с детьми, меня девочки дразнили: «Инка-татарка!» Мне это было очень обидно. Я бежала к маме в аптеку и умоляла её: «Мамочка! Идите скажите им, что я русская!» Но мама никогда не ходила. Наоборот, она меня ругала: «Сиди дома, учи уроки; вот я на улицу не хожу, и меня никто не дразнит, а ты вообще стала дайдэ — по-татарски — уличная. Похожее английское слово dendy — тоже такого же смысла — гуляка.

Дети были вредные, даже жестокие, а мы все равно любили играть с ними на улице.

На втором этаже в нашем подъезде недавно стала жить главный редактор лётной газеты Перегудова. Она приехала по назначению из Москвы. С Лилей Перегудовой мы сидели за одной партой, вместе ходили в школу и дружили. У неё были очень красивые комбинированные шерстяные платья. В школу с нашего дома мы ещё ходили с Шурой и Валей Сорокины. Они жили во втором подъезде на первом этаже. Их папа работам механиком в аэропорту. Он приходил на обед домой, их бабушка готовила обеды, и порции она разливала небольшие, чтобы всем хватило, мы все тогда жили очень скромно. Кухни были общие на 2-3 семьи.

Валя рассказывала, что их папа всегда в большую тарелку с супом перекладывал и второе, и всё вместе съедал. А когда он заболевал, он брал наверху домашнюю аптечку и выпивал по одной все порошки и таблетки какие только там находил: и бесалол от живота, и пурген от запора, и фталазол от поноса, и пирамидон от головной боли, потом закутавшись в ватное одеяло, засыпал. А утром выздоравливал и шёл на работу.

А на втором этаже над нами жила Элла Абарцумова с дочерьми Милой и маленькой Викой. Мы с ними были не только соседями, но и друзьями. Они по национальности армяне. Мама говорила, что в этой нации очень умные люди. У нас в Аэропорту были еще такие же знакомые, тоже очень умные и добрые. Мы их называли всегда всех вместе: мама Дора, дочка Флора, а фамилия Акопьян.

Я с Викой часто играла у них дома, сидела с маленькой по просьбе тёти Эллы. У них была радиола и долгоиграющие пластинки в 32 оборота: оперетты Кальмана, вальсы Штрауса. Многие арии Вика пела, любила ставить именно эти пластинки, и мне они тоже понравились:

«Много женщин есть на свете,
Но к одной влечёт нас в сети.
Сильва, ты одна моя мечта
— И мой кумир!»
Вскоре аптеку перевели в соседний 18 корпус в здание поликлиники, и аптека стала занимать две комнаты и кухню-мойку в подъездном отсеке, оборудованный в кухню. Там была электроплитка, перегонный куб-дистиллятор и в стене в аптеку сделано маленькое квадратное отверстие-окно, чтобы передавать вымытые чистые пузырьки, флаконы, колбы. Слева стоял узкий обеденный стол и две табуретки.

Аптека теперь стала более приспособленная к работе, и кроме санитарки работала ассистентом тётя Нюся. Она приготовляла и отпускала лекарства. Угловая большая комната была для нас с двумя окнами. Коридорную дверь в подъезд мама на ночь закрывала на ключ.

Мы втроём стали жить в хорошей светлой и большой комнате с окнами и с круглой голландской печкой, покрашенной в чёрный цвет. Топка была со стороны коридора. Жилище отапливалось углём печником из поликлиники.

В шестом классе мне трудно давалась алгебра, поэтому я не любила делать домашние задания, хотя теперь у нас был отдельный стол у окна с двумя ящиками: один мой, другой Алика. Я приноровилась делать эти задания в классе на переменках, на других уроках. А дома я посижу за письменным столом, перепишу по письму, соберу портфель и тут же убегаю на улицу, это — моё любимое занятие.

Но я в это время хорошо помогала маме, причём с большой охотой, лишь бы она не ругала меня за мои двойки и не заставляла без конца: «Уроки учи». От бабушкиного воспитания я привыкла убирать комнату: мыла полы, вытирала пыль. По вечерам, когда аптека закрывалась, я и коридор мыла, где целый день все ходили, выливала воду на улицу, и тряпку хорошо ополаскивала под краном в водопроводной колонке перед домом во дворе поликлиники. Чистила нашу обувь от грязи и пыли, вымывала в ведре подошвы, потом аккуратно складывала около двери.

Алик вместе с мальчишками поздно вечером слушали футбол из репродуктора — громкоговоритель, который был на столбе около нашей аптечной веранды; и с большим интересом слушали репортажи Озерова, его знаменитые радостные: «Го-о-ол!» Алик очень любил футбол.

А ещё я отвозила аптечную выручку за день в кассу Аптекоуправления. У мамы было много работы, она и вечерами работала в аптеке, в одиночестве распевая татарские песни. У неё голос, она умеет красиво петь. Мама просила меня съездить, но я любила поиграть на улице, и мама мне за это давала 1 руб. на мороженое.

Аптечные деньги она заворачивала в бумаги с указанной суммой и с печатью аптеки, потом — в носовой платок и клала мне в карман.

Я шла по тротуару, перейдя железнодорожную линию и дорогу к конечной остановке (круг трамвайный) десятого трамвая, садилась в трамвай, билет 3 коп. и ехала до остановки Воскресенская. Вечером народу было мало, и я почти всегда сидела и с любопытством смотрела в окно. Маршрут я запомнила надолго: наша — Железно-дорожный институт, следующая — Тезиков базар, Железно-дорожный парк, Переушинский мост (напротив моста начиналась Сорокульская улица, там с нашего класса жили две девочки), Салар, справа — Вокзал, Госпитальная (справа Православная церковь), Чехова, Сапёрная (слева Военная крепость), Дизельная и моя Воскресенская — центр города. Следующая — Дворец Пионеров, потом линия выходит на ул. Навои, остановка Урда, поворот направо на ул. Полиграфическая (ныне Усмана Юсупова), по ней надо проехать ещё 5-6 остановок и будет конечная 10 трамвая — Рабочий городок.

И пока мы жили в Авиагородке до конца маминой работы я часто отвозила ей дневную выручку, и полюбила эти мои трамвайные поездки. Деньги я ни разу не потеряла.

Много лет спустя мама сама удивлялась, как она могла доверить деньги девочке, под конец сумма там была уже трёхзначная, я даже запомнила — 164 рубля было однажды. «Не могу вообразить, чтобы я отправляла свою одиннадцатилетнюю дочь трамваем до центра и с дневной выручкой!»

«Отправляла, мамочка, отправляла и не единожды!»

От остановки Воскресенская я шла на ул. Ленина, это рядом, там сразу же ворота Центрального аптечного склада, где справа было Аптекоуправление — двухэтажный такой старый домик. На первом этаже направо по коридору в торце здания комната кассира, она за письменным столом принимала деньги. Потом сделали в двери окошечко. Кассирша всегда мне улыбалась и пропускала вперёд. Я отдавала деньги с запиской и радостная уходила покупать мороженое.

Как из ворот выйдешь, налево по ул. Ленина красивый особняк — Центральная аптека №1, дальше цирк и киоск, где я покупала мороженое.

Конечно, мама меня каждый раз уговаривала, чтобы я не потеряла деньги ни в коем случае. Я ей говорила, что я маленькая что ли.

Этой выручкой я маму очень выручала.

А как мне понравилось одной ездить по улицам города и смотреть в окно!

Дома сидеть неинтересно и скучно, скорее бы вырасти.

В этой аптеке часто по вечерам мы с Аликом помогали маме заворачивать в бумагу порошки. Мама нас научила, она на аптечных весах, держа их на пальцах левой руки, правой рукой осторожно сыпала белый порошок шпателем в полукруглую чёрную чашечку весов, а на другой чашечке — миллиграммы. Уровняв чашечки, мама осторожно высыпала, а мы заворачивали эти порошки в прямоугольные бумажки; потом мама складывала их по 6 или 8 штук в бумажные самодельные конвертики с названием лекарства.

Лекарства покупали все. Несмотря на то, что большинство лекарств стоило копейки, за день набиралось до сотни рублей.

Аптека всегда выполняла план маме на радость, потому что были хорошие помогающие лекарства.

Люди помногу брали вату, марлю, бинты, а рыбий жир, гематоген, аскорбинку с глюкозой, холосас — вытяжка шиповника — покупали, как говорится, рекой лилось. Некоторые лекарства брали, используя их не по назначению, например, пурген — для стирки белья, нашатырный спирт для отбеливания, даже йод или марганцовку — для подкрашивания деревянных реек.

Когда санитарка уходила, я в кухне мыла нашу посуду, котелок от молока отмывала песком — возле колонки. Мама была мною довольна, хвалилась, что я умелая, и многие так говорили, и она давала мне свободу — разрешала ходить к подругам домой и даже ночевать у них.

В городке было много моих подружек: Света Лагуткина, Неля Захватаева, Эмма Ленц. Эмма Малькова и Алла Синкевич жили напротив в 19 корпусе.

В большом нашем с ними общем дворе слева был целый ряд небольших сараев-кладовок для дров, угля и керосина, а также общая уборная, как теперь говорят: туалет во дворе. С нашей стороны на входе буква М, а с противоположной — Ж. В этих туалетах противно пахло карболкой, санитарки дезинфицировали.

У Аллы Синкевич было две комнаты и черное пианино «Красный Октябрь». Алла училась музыке. Мне так понравилось, как она играла и звук пианинной музыки, что я попросила ее научить меня. Алла согласилась и сказала, я тебя научу, что я играю, а ты мне полы вымоешь, а то я из-за тебя не успею.

Я научилась играть по нотам две пьесы из «Маленькие этюды» Клименти двумя руками, «Весёлый крестьянин, возвращающийся с работы» П.И. Чайковского и гамму на первой октаве правой рукой. Еще выучила без нот «Полюшко-поле, полюшко широко поле», мелодия на чёрных клавишах: вступление как марш — шесть тактов левой рукой, потом правой начинается красивая русская песня. Я ходила в клуб, там тоже в зале было пианино, и я с радостью играла, но меня вскоре прогоняли. Как жалко было!

А с Эммой Мальковой мы были, вообще, как родные сёстры, менялись даже платьями.

В 39 школе я больше всех подружилась из класса с Аллой Сосниной. Они жили напротив остановки «Железно-дорожный парк» в собственном доме. Её старшая сестра Неля хорошо пела и играла на пианино. Она увлекалась классической музыкой. У них были ноты — арии из опер с текстом. Девочки любили музицировать, и я стала у них завсегдатаем. Им нравились красивые арии из оперы Верди «Травиата». Алла пела партию Альфреда: «На миг явились вы мне тогда, дивной блестя красотою, и с той поры всей душою стала на веки душа полна». Партию Виолетты пела Неля: «Ах, мне сказалась тогда любовь моя! Страстью могучею, страстью могучую нежную, любовь сказалась, счастье в душе моей. Ах, если б на веки стала на веки душа полна…»

Как мне у них нравилось! «Льётся музыка, музыка, музыка!» Вот что значит знакомая, ставшая теперь любимая, мелодия.

После уроков я часто шла из школы с ними к ним, а не домой. Их соседкой была Гала Мельникова, красивая девочка, наша будущая первая диктор ташкентского телевидения. Она училась с нами в параллельном классе, и мы четверо дружили школьные годы.

Помню хорошо, что когда мы все вместе шли по тротуару мимо одноэтажных домиков по правой стороне улицы, что напротив центрального входа на Тезиков базар, шли и постоянно смеялись. Скажет кто-нибудь слово, и мы ха-ха-ха! Непонятно над чем мы смеялись, но хохотали как безумные.

В этих домах, мимо которых мы проходили и смеялись, жили персы. Они были чернявые, невысокие, большеглазые и плохо одетые, и напоминали мне женщин моего детства в Митани, конвоируемые всадником. Те были, конечно, крымские татары, которых в мае 1944 г. всех в 24 часа вывезли из их исторической родины из Крыма в Казахстан и в Среднюю Азию в товарных вагонах в спешном порядке, объявив их предателями родины в В.О.В., хотя много крымских татар воевали в этой войне и погибали. Добрые люди, родные мне по языку, которые были незаслуженно наказаны.

Пользуясь случаем, скажу о своей героической нации татар, которые занимали третье место в СССР по числу погибших в В.О.В. 1941-1945 гг. после героических самых многочисленных русских и украинских народов, больше всех погибших.

В этой войне погибло 27 млн. человек из нашей Советской страны. Светлая память!

Я же по маме татарка, имею прямое отношение к этому и очень интересуюсь историей. У нас в Ташкенте живут много крымских татар, они очень работящие, добрые люди, которые были незаслуженно наказаны. Поэтому я немного отступлю и расскажу о событиях для меня важных, а потом продолжу дальше.

«18 мая 1944 г. в одну ночь крымско-татарский народ был сталинским указом выселен из Крыма в Казахстан. Людей везли в вагонах для скота, больше половины погибли в пути. После смерти Сталина другие «наказанные народы» — чеченцы, балкарцы, ингуши — вернули. В 1967 г. формально без оглашения в печати реабилитировали и крымских татар, но возвращаться в Крым им было запрещено».

Реабилитировали и крымских татар, и чеченцев, балкарцев, ингушей, и никакие они не были предателями. Об этом я уже узнала, будучи взрослой.

«Когда говорит оружие, законы молкнут».

Просто их земли были нужны. Народы эти у нас малочисленные, — национальные меньшинства, — с ними нетрудно справиться многочисленному русскому народу.

Крымские татары, жившие в Ташкенте, митинговали по поводу возвращения их в Крым, выходили на Сквер Революции, но только малая часть из них смогли вернуться на родину в Крым в степную зону, где уже хозяйничали украинцы. И, конечно, между ними была вражда.

У нашей сотрудницы Пакизе Корытко братья из г. Чирчик (Ташкентская область) уехали в Крым. Занялись землепашеством, построили небольшие сельские домики в сельской зоне. Одного брата убили, другой вернулся обратно, жить не дали.

Правители натворят дел, а простые люди страдают.

В Крым уехали тогда же, обрадовавшись, что можно, наши соседи Валия Кучукова с двумя взрослыми сыновьями. Всё нажитое распродали, квартиру оставили знакомым, которые обещали её продать, а деньги выслать, приватизации еще не было. Выписались, уехали.

Их близко в Крым не подпустили: ни прописки, ни работы, всё уже было занято русскими. И им пришлось вернуться обратно. Короче в одночасье всё потеряли. Один сын уехал в Россию к родственникам жены, другой совсем спился и умер молодым. Валия от такого удара слегла, заболела и вскоре тоже умерла.

«Есть только одно непреходящее несчастье — потеря того, чем владел. Время, смягчающее все остальные горести, лишь обостряет эту; мы до самой старости ежеминутно чувствуем, как не достаёт нам того, чего мы утратили!»

Вот вам, крымские татары и «Крым-Рим!»

В Крыму, в этом райском Черноморском побережье и на Кавказе Советское правительство организовало лечебные санатории и дома отдыха для трудящихся, а правительственные санатории и пляжи были закрытые и — безлюдны, туда не всех пускали, а на пляжах для обычных людей «яблоку упасть было негде».

Это — наша общая память. У меня всё осталось в памяти.

Кажется, что я даже ощущаю тот воздух, милый моему сердцу с запахом джиды.

На нашей ул. Тал-Арык близко от нашего колхозного участка около глиняного забора росли небольшие деревца — джида — название по-узбекски. Их небольшие жёлтые цветочки (как у липы) весной так обворожительно благоухали особым запахом, ни с какими запахами цветов не сравнимы, а листочки этого деревца мелкие, белёсые, да ещё с пушком, редкие красивые и ароматные деревья — джида.

Вообще, в Ташкенте все цветы пахнут по-особому, сильнее и приятнее даже, чем французские духи, запах которых напоминает парикмахерскую, а запах наших цветов имеет удивительную особую природную силу. Поэтому и фрукты, и овощи, выращенные в Узбекистане, самые вкусные в мире!

Это не потому что мой город, а все согласятся, что красивейшие цветы из Голландии — не цветок, а куколка, — зато совсем без запаха, абсолютно.

Я не стерпела, чтобы не вымолвить словечко о моих ташкентских земляках, хороших знакомых, сослуживцев, соседей, о моих сородичах — крымских татар, о людях рабочих специальностей, старательных, вежливых и заботливых. Они очень заботились о своих стареющих отца с матерью, ещё не все тогда получали пенсии по старости. Они лелеяли своих стариков, прям как деток. Крымский татарин Гали Кучуков — дядя Гриша, муж тёти Валии всю жизнь работал в Ташкенте экскаваторщиком, воспитывал троих детей. Молодые братья Пакизе работали токарями в Чирчикском Химкобинате и содержали на своем иждивении и своих родителей и родителей своих жён и любили их.

Жили все скромно и тихо, и не смогли вернуться в Крым. А большинство крымских татар и в живых нет.

Это наша жизнь, жизнь простого человека, с его страстями, болью, заботами, страданиями, радостью — всё, что проходит каждый человек в своей жизни. И я тоже пожалела дяденьку-чеченца моего детства, который нас так сытно и вкусно накормил. Оказывается, его-то дом отобрали военные, вот почему его жалели наши домашние, сердобольные люди.

«Расстояние: вёрсты, мили…
Нас расставили, рассадили,
Чтоб тихо себя вели
По двум разным концам земли,

По трущобам земных широт
Рассовали нас как сирот.
С фонарём обшарьте
Весь полуденный свет,

Той страны на карте нет.
Выпита как с блюдца,
Донышко блестит!
Можно ли вернуться в дом,
Который — срыт?»
— М.Цветаева

После отступления продолжаю рассказ о моих школьных годах.

Мои одноклассницы Соснины и Мальниковы жили хорошо. Они были добрые и приветливые, каждый раз мы вместе угощались чаепитием с домашними печеньями, наивкуснейшими, тесто с творогом или с вишнёвой начинкой. После чаевничанья мы заходили к Гале, мы любили смотреть их новый дом, который они недавно построили и уже полы покрасили ярко-коричневой краской. Полы высохли, но комнаты ещё пустовали. Мы вместе заходили и смотрели; открывали новые двери в первую комнату, потом двери напротив во вторую и на таком же месте двери в третью комнату; и так и ходили, и смотрели; почему-то я это хорошо запомнила, особенно запах нового, всегда красивого собственного дома.

Мы все четверо: Алла, Неля, Гала и я в восьмом классе пошили себе у портнихи одинаковые белые платья из штапельного полотна, фасон под матроску с синей каймой и тремя белыми полосками на синем, большой матросский отложной воротник. И вместе пошли на 1 Мая со школой на нашу Красную площадь. Все четверо в одинаковых платьях, так мы хорошо дружили.

Из нас всех Галя не изменила Ташкенту, не соблазнилась ни Америкой, ни Россией. Талантливейшая из нас всех — Галина Мельникова — стала народной артисткой Узбекистана. Это как будто про неё пела Тамара-Ханум:

«Ой, да Галя и Султан —
Украина и Узбекистан!»
Наша жизнь понемногу налаживалась. Теперь, когда у нас была настоящая комната, к нам в гости стали приходить родственники. Без чая никто не уходил — обычное восточное гостеприимство. У мамы всегда для гостей были припасены печёное — хворост, — который можно долго хранить в буфете, а также вишнёвое варенье и карамель.

Когда приходили гости, мы с Аликом тоже лакомились.

Летом 1946 г. к нам с ночёвкой приехала Рукия-опай из Казалинска.

Мама близко дружила со многими нашими родственниками, и одной из них была Рукия-опай из Казалинска. Её дочь Голия Сафаргалиева, закончив Казанский Ленинский университет с красным дипломом — физико-математический факультет, — приехала в Ташкент. Моя мама и Башма-опай познакомила её с Мидхатом Хусаиновым, сыном оренбургского богатого человека, и мама устроила ее на работу в Педагогический университет, потом Галя перевелась в САГУ.

До революции в Оренбурге жили две самые богатые семьи: Губайдуллины (Губаевы) и Хусаиновы — Карим Хусаинов, один из добрых богатых меценатов города.

У нас были родственники — две Рукия-опаи и обе Сафаровы по мужьям, мы их различали по городам: Рукия-опай из Казалинска и Рукия-опай из Оренбурга.

У маминой бабушки — Биби-Сара по папиной линии было шесть сыновей — Сафаровы: Абдулла-абы, жена Зайнаб-опай, Маджид-абы — муж Рукия-опая из Казалинска, Шакир-абы, жена Шакира-опай, вторую жену тоже звали Шакира-опай — мама нашей любимой Деечки — Идея. Миджат-абы — муж Рукия-опая из Оренбурга, Равкат-абы — жена Марьям-опай, Мухаммад-Вали-абы, мой дедушка.

Все шесть братьев Сафаровых красавцы как на подбор: высокие, статные, чернобровые и черноглазые, с красивыми чертами лица. В фото — в семейных, свадебных альбомах они просто звёзды шоу-бизнеса… нет, красивее, скромнее и человечнее.

Но самое главное при том, что все братья Сафаровы как один неустанно трудились, так что этим важнейшим для мужчины качеством: привычкой много работать, стали обладать и их дети, и внуки, и даже правнуки. Неустанный труд — это успех всех их наследников.

В тот летний вечер Рукия-опай из Казалинска рассказала о своём сыне Фариде, погибшем на фронте совсем молодым. Шёл 1946 год, ещё были совсем свежие раны войны, а мы жили тогда в Авиагородке, где близко летают самолёты, и Рукия-опай сказала, что её Фарид на фронте был лётчиком, и что он погиб в первом же воздушном бою. Ему было 20 лет. Рукия-опай потом часто приезжала в Ташкент на лечение, мама показывала её хорошим врачам, и каждый раз она вспоминала своего сына, так рано погибшего: «Минэм Фаридэм» — мой Фарид. Она любила говорить, какой он был умница, отличник в школе и очень заботливый сын, и что все его любили. И я с детских своих лет запомнила, как Рукия-опай горевала о своём сыночке. Сафаргалиев Фарид Маджитович, мамин родной племянник, родился в 1923 г. в г.Казалинск Каз.ССР.

Погиб под г. Смоленск в 1943 г. Служил в 6 артиллерийской дивизии — лётчик-лейтенант, — убит 20.07.1943 г.

По другой версии похоронен в деревне Тодоровский Харьковской области.

Фамилия Сафаргалиев — это Сафаров, — ее изменили при регистрации брака в связи непризнания родственного брака: Муж — Сафаров Маджит Галиевич, жена — Сафарова Рукия — дальняя родственница по отцу, поэтому фамилию им изменили.

Мне было 10 лет, и я хорошо запомнила и всегда слушала её, потому что по-детски безошибочно чувствовала, что я ей понравилась. Вечером мама с гостьей пошли в кино, смотрели фильм «Моя прекрасная леди» (Пигмалион). Им очень понравилось. Мы, дети, тоже приходили в кинотеатр со своими стульчиками, и когда кассирша, она же и контролёр, уходила, мы, безбилетники, заходили со своими стульчиками уже после киножурнала «Новости дня». В этом летнем кинотеатре мы много фильмов смотрели и наши, и трофейные: «Свинарка и Пастух», «Кубанские казаки», «Серенада солнечной долины», «Венский вальс» и много других.

Кино было у нас главным развлечением, и — мороженое.

«На вечернем сеансе в небольшом городке
Пела песню актриса на чужом языке.
Сказку Венского леса я услышал в кино,
Это было недавно, это было давно».
Как красиво звучит этот вальс! Музыку я искала везде: и по радио, и по приёмнику, и по музыкальным кинофильмам, некоторые из которых смотрела по нескольку раз.

«Льётся музыка, музыка, музыка…» Лето, солнце и музыка — лучше всех на свете! Истинно говорю вам.

В моё детство по радио и по приёмнику передавали в основном классическую музыку: арии из опер и оперетт, увертюры, симфонии. Я, конечно, ни названия, ни композиторов ещё не знала, но когда эти мелодии повторялись, я сразу узнавала, и они мне ещё больше нравились.

Симфоническая серьёзная музыка — это такая нежная, спокойная и тихая мелодия, она — задушевная, я бы ее слушала и слушала: музыка, льющаяся легко и плавно завораживает, успокаивает и окрыляет. О, музыка!

А мои дети слушали уже другую музыку, любили западную эстраду, и мой сын говорил: «Наша мама любит грустную музыку». Они как-то напевали слова из какой-то песенки: «Мы оперу, мы оперу, мы очень любим оперу!» Может быть на меня намекая, а может запомнилось им. Они тоже очень любят музыку, всегда включают. Как можно музыку не любить?!

Мы с мамой и с Аликом на каждые выходные ездили к бабушке на Куйлюк, везли им полные сумки продуктов: сахар, масло, муку, мама получала ежемесячно 2 кг мяса, как и семьи лётчиков, половину везли им.

Всё было у нас хорошо, но… Нам снова предстоял переезд из этой замечательной комнаты, расставаться с лучшими в мире друзьями и соседями. Мама дружила с тётей Фаей Лавровой, а мы с Аликом — с их дочкой Софой, её папа Виктор был летчиком. Ещё дружили с лётчиком Мирзахидом Габбасовым, которого мама познакомила с Рафигой Утягуловой. Она закончила Иняз и работала стюардессой в Интуристе, в то время летала в Кабул (Афганистан). Рафига очень спокойная справная красивая женщина. У них два сына, она им, маленьким, пела: «Damir and Tagir making du-du!» Ещё:

«Today, today is the First of May!
On this happy day in May,
Little children dance and play!»
И другие стишки и песенки, разговаривала с ними in English.

Мирзахид вскоре вышел на пенсию не по возрасту, а как лётчик, налетавший много часов. Они получили участок земли в посёлке Улугбек в Кибрае. Это лучший пригород по дороге в Бричмуллу, там у всех сады и виноградники, это ближе к горам, поэтому климат прохладнее. В Кибрае сохранились знаменитые «Байские сады» крупного сорта черешни сорта «Бычий глаз». Сейчас их охраняет государство, иначе взрослые, залезая на деревья, ломают ветки.

Нам пришлось уехать из Авиагородка, потому что по Аптекоуправлению вышел приказ, что отныне провизоры, занимающие должности заведующих аптек, должны быть с высшим образованием. Мама решила поступать в вечернее отделение Фарминститута, но учиться не получилось. Не было для этого ни времени, ни сил; детей снова надо устраивать в школы, искать частную квартиру, Дау-опай ещё сидит, её семья была на маминой шее. Какой институт, какая учёба?! Теперь мама могла работать либо ручнистом в аптеке, либо заведующей аптечным лотком в поликлинике. И мы лишились ведомственной квартиры.

В аэропортовской поликлинике я запомнила двух хороших врачей — Зента Вильгельмовна, она перед поликлиникой сделала цветочную клумбу и посадила неприхотливые осенние цветы — астры — и каждый вечер приходила и поливала цветы из водопроводной колонки ведром. И врач-отоларинголог — Алёхин, он лечил меня и Алика, когда мы заболевали ангиной, наше ангинное горло.

Мама стала искать квартиру в районе Узбума, чтобы и школы были городские, и чтобы ездить на Куйлюк к бабушке было одним транспортом. И нашла на остановке «Зелёная» по ул. «Восьмого Марта», тупик 1, прямо напротив большого двухэтажного здания «Баня Восьмого Марта» у хорошей молодой русской женщины, у которой её муж только что построил новый дом, но сам рано умер. У неё было двое маленьких детей с её мамой, младшей ещё в люльке. Они были всегда очень грустные. Одна из комнат имела отдельный выход на большую веранду, ее они нам сдали. Эта квартира была удачная. Мы здесь прожили два года, было близко от шк. № 68 моей и № 31 Алика.

Примерно в это время пустили рейсовый автобус № 7 со Сквера до Куйлюка, который брали штурмом, особенно в базарные дни. Люди ехали как сельди в бочке. Ехать долго и духота, и тяжёлый запах вперемежку с бензином. Я не любила эти наши поездки к куйлючным родственникам: втискиваешься в толпу, и тебя впихивают в спину, правда, толкание происходило очень деликатно, а ехать всем надо.

А мне понравилось ездить на трамвае по городу и на сэкономленные деньги от мороженого я одна начала ездить в центр города, который я с детства хорошо знаю, когда по маминому поручению много раз ездила сюда, и эти места мне очень понравились: и ул. Карла Маркса — наш ташкентский «бродвей», где много магазинов, и ГУМ двухэтажный, и магазин грампластинок, и комиссионный в этом же ряду. Напротив Русский художественный театр им. М.Горького, художественное фото, кафе, угловой магазин «Радиотовары», и, конечно, Кондитерский магазин — мой самый любимый, там я иногда покупала по 22 коп. бисквитные пирожные очень вкусные. Но ещё интереснее это кинотеатры «Искра», там три зала, к-т. «Молодая Гвардия», там два зала, где я просмотрела много фильмов: «Цирк», «Подвиг разведчика», «Первоклассница», «Подкидыш», «Сестра его дворецкого» и много других.

Однажды во время школьных каникул мы с Аликом впервые в жизни пошли в Государственный театр оперы и балета им. Алишера Навои на дневной спектакль «Лебединое озеро». Мне так понравилось, что я ещё раз захотела пойти, Алик отказался, и я одна пошла. Так как билеты у нас самые дешевые, места в конце зала, и не очень хорошо видно. После антракта я села на первый ряд амфитеатра, где были свободные кресла. Но вскоре подошла работница зала с программками и спросила: «Девочка! Твой билет…» Я сказала: «Мне там ничего не видно, я уже второй раз пришла». Эта женщина стала моей знакомой — Нина Золотова: «Инна! Ты любишь театр, приходи в мою смену, билет не покупай, я тебя посажу на ближние ряды, при входе спроси Нину Золотову». Я так и делала, и прослушала много опер: «Риголетто», «Князь Игорь», «Чио-чио-сан» и другие, балет «Кармен», конечно, «Лебединое озеро» и оперу Верди «Травиата», и радовалась знакомому дуэту. При входе меня пропускали даже в не ту смену, и тогда мои денежки оставались у меня. Еще мне понравилась ария Хана из оперы Глинка «Князь Игорь», уговаривающего Князя перейти к нему, восхищённый смелостью и преданностью Князя своей Отчизне. «…ты — не пленник у меня, а гость дорогой»… Эту арию я слышала и по радио в исполнении Фёдора Шаляпина.

Только один раз не было свободных мест впереди, когда солистка была из Москвы Елена Образцова, опера «Медея». Там в конце спектакля была очень красивая, но очень грустная ария, по сюжету с актрисой на сцене была маленькая девочка.

Много-много лет спустя я снова услышала эту арию, когда мы смотрели кассету «Мистер Бин на отдыхе» замечательного английского комика — Mr. Bene.

Во взрослой своей жизни после замужества и с рождением детей, мною очень любимых, я не то что театралом быть или в кино пойти, телевизор некогда было посмотреть. А школьницей я была театралом, любителем классической музыки, и на сэкономленные деньги я ходила и в театр Навои, и в театр Свердлова, и в театр Горького, где играл актёр Ткачук, большеглазый, голубоглазый, высокий стройный молодой человек, который жил в начале ул. Пушкинская на чётной стороне улицы, и ему надо было только по диагонали перейти наш круглый Сквер Революции, и он оказывался тут же на работе в театре, и тоже в начале ул. Карла Маркса, и тоже на четной стороне улицы. Везёт же человеку!

Я очень полюбила музыку, кино и театр. Ведь всё своё детство и юность выросла с мамиными и бабушкиными мелодичными татарскими народными песнями.

У моей мамы сильный певучий голос и отличный слух; музыке она не училась, подбирает мелодии на слух и играет на все четыре октавы. В гостях её всегда просят спеть. Когда мама громко запоёт сердце в пятки уходит, — и радостно и грустно одновременно. Мамины песни и её родной голос действуют на душу, слёзы наворачиваются на глаза; её песни всегда звучат у меня в голове, они мне наполняют душу чем-то возвышенным и прекрасным. Может и поэтому тоже я и выросла смелой, умелой с самого детства в татарской семье с песнями моей мамы и, можно сказать, с песнями всего мира.

Однажды на летние каникулы мы все вместе: мама, Алик и я поехали на поезде в гости к Рукия-опаю в г. Казалинск. Мама взяла отпуск (я перешла в 9 класс, Алик — в 7-ой). Нас на станции встречал Маджит-обы на арбе (телега), запряжённая ишачком. От станции до города Казалинска — колa по-ихнему ~ 10 км.

Алик радостный сел на место возницы, взяв в руки правление — плётку. Так было весело, необычно и интересно неимоверно трястись по дороге в город — колагa. Со всех сторон узкой ухабистой сельской дороги были огромные поля, посаженные, кое-где уже убранные урожаи, — как в сказке «Кот в сапогах»: «Чьи это поля?»

Дома у них была Галя, она приехала из Казани на каникулы, из Астрахани приехал Афраим — родной племянник Маджит-обы, которого они воспитывали с шести лет, — сын родного брата Шакир-обы Сафарова. Ещё у них была Осьма-опай — родная старшая сеста Рукия-опая. В общем, собрались родственники, которые смогли приехать. По такому случаю позвали фотографа и сделали снимок на память: все сидим мирно, чинно за накрытым обеденным столом.

А какой у них был вкусный чай с молоком! Такой вкусный чай я больше нигде не пила, часто вспоминаю: не то вода у них была вкусная, хотя почва там одни соланчаки и такыры, то ли молоко жирное, на вкус чай очень вкусный, такой, что на всю жизнь запомнился. А ещё пироги! Большая русская печь была во дворе, чугунные сковороды большие, пироги неимоверного вкуса! Короче, мы не то что закушивались, мы пировали. Это — незабываемо. Наверное, небольшая доза радиации так подействовала на вкус воды и еды. Близко Байконур.

Маджит-абы, Афраим и Алик на их бахчах собирали помидоры сорт «Юсуповский» — крупные, красные, сладкие, потом отвозили на станцию продавать. По вечерам я с Галей и ее подругами ходили в летний кинотеатр, вооружившись зелёными ветками отмахиваться от бесчисленного количества комаров, которые все равно кусали. Галя помогала маме по домашнему хозяйству, а я днём часто ходила поиграть с их соседской шестилетней хорошенькой и послушной девочкой Эльзой Иеронимус — черноглазая, черноволосая она всегда ходила в белоснежной белой панамке, мы с ней прогуливались около наших домов. Её папа грек, а мама высокая блондинка, по нации русская немка, тетя Элизабет. Они эвакуировались из Поволжья во время войны, да и так остались в Казалинске. Галя рассказала, что среди них очень хорошие учителя, врачи работают в Казалинске, то есть хорошие люди, русские немцы. Своё детство я запомнила всё так остро и навсегда, и много ещё чего.

IV. Удивительный мир людей
«Глядя на мир нельзя не удивляться» — К.Прутков.
«Нельзя ли для прогулок подальше выбрать переулок» — А.Грибоедов.

После 39 школы я училась в 68 школе Ленинского района г. Ташкента, где наша учительница русского языка и литературы, она же классный руководитель женщина очень спокойная, с тихим голосом хвалила меня моей маме, что я способная, «на лету всё схватываю»; но не знает грамматики, слаба в математике и т.д. А в свою очередь мама хвалила меня, что я ей очень помогаю: «Вы не представляете, что бы я без дочери делала.., она ведь такая умелая!»

Эта моя учительница будет рекомендовать меня для вступления в комсомол, несмотря на мои плохие отметки. Конечно, от похвал у меня вскружилась голова, и мне очень хотелось наверстать упущенное, и я надумала во время летних каникул выучить все правила орфографии, начиная прямо с первого класса. Это была моя действительная мечта. Я собрала наши с Аликом учебники, какие есть, и решила самостоятельно позаниматься, выучить с самого начала: жи-ши, ча-ща, чу-щу, чк-чн, «стеклянный, оловянный, деревянный» — исключения, и тэ-дэ, и тэ-пэ. Ничего, конечно, не получилось, однако… получилось у меня через много-много лет спустя, через 50 лет (!). За что меня хвалили, а учителя любили — не знаю.

После нашего переезда первое время я ездила в летный городок в наш старый дом, от нас двумя трамваями №5 и №10, скучала по девочкам. Я с радостью ездила, так как все тамошние наши знакомые «охали» и «ахали», как я могла так быстро вырасти, и говорили: «Какая Инна стала хорошенькая!» А как это было приятно, как радостно, ни за что, ни про что так расхваливать!

Ещё не привыкнув к новым одноклассницам, я пропадала у моей тёти. Я ездила к ним в Старый город на Оклан нянчить своих племянниц. Моя тетя родила детей почти подряд, и я их всех по порядку и нянчила, ночевала, а потом и жила у них, когда мама с Аликом и Онькаем уехали в г. Кызыл-Орда, а я осталась, училась в Университете.

А третью дочку Алечку из роддома забирала я. Дядя сам не смог, он был занят на очень важном совещании и дал нам служебную машину, и я забирала свою тётю из роддома №2 (АК: №1, а 2 был около Красной площади) на Беш-Агаче и приняла и держала на руках новорожденную.

Мой дядя — Ганиев Юсуп Саидович работал главным бухгалтером Ташкентской киностудии. Он в тот день (выписки) был на главном совещании, где утверждался новый кинофильм, и присутствуют обязательно: Главный художественный руководитель Камиль Ярматов, он же директор студии, главный режиссер Р. Сабитов и главный бухгалтер — это «три кита», дающие добро на производство художественных кинофильмов.

Когда наша мама уехала в г. Кызыл-Орда заведовать железно-дорожной аптекой, с ней поехал Алик. Наш дальний родственник Гориф-обы предложил маме эту работу, чтобы нам помочь, и зная какая она опытный фармацевт. Он был начальником Центральных аптечных складов Среднеазиатской железной дороги, участок Ташкент — Кызыл-Орда, и его начальство разрешило принять маму, потому что желающих переехать из Ташкента (в дыру) провизоров с высшим образованием не нашлось. Ежемесячно в Кызыл-Орду ехал вагон с необходимым аптечным товаром, и нам можно было в этом вагоне бесплатно поехать к маме. Летом и я поехала, отвезла к ним Онькая. Алик там жил с мамой долго, он помогал ежедневно маме в аптеке, в институт не поступил, а я уже училась и жила у тети в Ташкенте. В связи с этим куйлючная родня стала говорить, что Инесса гордая, она любит только богатых.

Интересно! А за что мне любить бедных, если есть богатые?

Слева: Равиля, тетя Роза, Неля, Энесса, г. Ташкент. Летом 1950 г.

«Хвала богатым! Их жизнь в учётах,
В скуках: в позолотах, в зевотах, в ватах.
А ещё несмотря на бритость,
Сытость, питость, моргну — и трачу!
За какую-то вдруг — побитость,
За какой-то их взгляд собачий,
Сомневающийся.
Их корень гнилой и шаткий,
С колыбели рану растящий…»
— М. Цветаева

68 школа была моя шестая школа, и мама переживала, но нас всегда принимали без всякой прописки в любую школу — только учись, среднее образование везде было обязательным. Но так как мы с Аликом часто меняли школы из-за переездов, то всегда отставали от школьной программы. Начальные классы у нас вообще пропущены: у Алика из-за его долгой и тяжёлой болезни, у меня из-за непролазных сельских дорог в ненастные дни. Слава Богу, учителя были люди понятливые и старались всячески помогать, занимались дополнительно, объясняли. Учитель по математике Попов, который жил со своей семьёй при школе, занимался со мной и Ритой Скоробогатько по алгебре и геометрии, и мы свои двойки исправили.

Я подружилась с Ритой и другими девочками из класса. У Риты был новый дом близко от входных ворот Асфальто-бетонного завода по правой стороне от ворот, а рядом тоже новый дом их родственников. Они приехали из Украины — украинцы, все очень приветливые, ласковые, красивые: тёмноволосые, а у них голубые очень выразительные глаза с чёрными загнутыми ресницами.

Ритина мама очень вкусно варила украинский борщ в большой эмалированной кастрюле. Под конец варки отдельно растапливала свиное сало, вытаскивала шкварки и обжаривала мелко нарезанный репчатый лук до соломенно-жёлтого цвета. Лук не пережаривать. Всё содержимое сковородки добавляла в кастрюлю с борщом, немного прокипятить, и наивкуснейший, ароматный борщ готов. Приятного аппетита!

Они жили от нас недалеко, их белые дома выделялись своей белизной. Каждую весну они белили наружные стены домов извёсткой. Мама говорила, что украинки очень чистоплотные, всегда у них хата белая.

Когда я у них ночевала, мы с Ритой спали на одной кровати в комнате справа, там полы были ещё не настиланы. А в первой комнате — зал, в которой полы были готовы, там спали её мама и её братишка.

Однажды летом окна были открыты, ночью был сильный шум в их комнате. Это упал железный карниз. Мы с Ритой тоже проснулись, и Рита пошла посмотреть. Мама ей сказала, что это тюль украли. Рита сказала, мама спокойно пошла спать, такой у нее характер, она до вещей не жадная. Мне это было в удивление, я бы наверняка плакала, что украли, тем более длинная тюль на окна считалась роскошью.

Мне Ритина мама понравилась и ещё понравился их украинский язык, как они мягко и приятно разговаривают по-украински, чуток слова другие, а так всё понятно. Ритина мама нам сказала украинскую поговорку: «Несть глупосты горшния, яко глупость». И всегда нам говорила: «Шо вы рисуйты? Доню! Сидайтэ чытаты и пысаты!»

В наш класс пришла новенькая — Света Боташева — падчерица офицера-майора, которого направили в наш Туркво-Туркестанский военный округ. Воинская часть их находилась в сельской местности далеко от Ташкента, и её мама сняла ей комнату прямо против нашей школы, буквально в двух шагах, и хозяйка в этом же доме, то-есть Света — под приглядом.

Я быстро с ней подружилась. Света на выходные ездила к маме на электричке в воинскую часть, скучала по маме, ночевала, а на понедельник приезжала в школу. Я тоже с ней повадилась. Я ведь уже не домоседка, а вольный казак. Её мама была довольна, подружка, вместе веселее, дорога все-таки не близкая, одной в дороге опасно. Мы со Светой обе радостные: она, что не одна ездит, я, вообще, рада куда-нибудь пойти. Мы приезжали, Света брала ключ, оставленный в укромном месте. Взрослые все на работе. Мы заходили и сразу кушать: ставили чайник на электроплитку, Света доставала солёные огурцы, такие вкусные с хлебом со сливочным маслом. Выпивали по две чашки сладкого чая. Убрав за собой, выходили на улицу, а там уже знакомые Светины ребята покупали нам билеты, и мы вечером в летнем кинотеатре смотрели фильмы в летней вечерней сумерке, с запахом остывшей тёплой политой земли, насыщенной запахами трав, цветов и деревьев и остывшего асфальта; мы были просто счастливы, каждый по своему воспринимаемый виденное на большом экране; все вместе и рядышком со всеми прекрасными людьми. Смотреть фильмы в военный городок приходили и местные ребята. Там было три мальчика, один был Светин друг, а я понравилась второму парню, имя его забыла, а его самого хорошо помню: черноволосый, с узким правильным лицом, симпатичный, скромный.

Они недавно приехали из Польши. Света сказала из заграницы. Он мне подарил две открытки — виды Варшавы и написал на обороте: «На память Ине К.»

Есть такая поговорка: «Курица — не птица, Варшава — не заграница». Это наверное из-за того, что, когда произошёл третий раздел Польши, она почти 120 лет перестаёт существовать как государство, войдя в состав Российской империи.

Мне понравился Юра, он был из местных, Света сказала, что он из хулиганской семьи, не дружи с ним. Это было все детское увлечение, и я, конечно, не дружила с ним, а дружила с мальчиком из Польши, вот он мне и подарил открытки.

В течение учебного года я почти всегда ездила со Светой, а во время каникул она там с мамой жила, и я оставалась сидеть дома.

Своя-то жизнь быстро надоедает в замкнутом однообразии.

Как-то весной на пасху я с одноклассницей Леной Серовой поехала в церковь, она меня очень просила, ей самой не хотелось, а её бабушка заставляла. А мне неважно, что в церковь, важно, что есть куда пойти. Всё-таки, необычное оживление скучной повседневности; везде мне интересно.

Ленина бабушка была баптистка, верующих не приветствовали, мы же были атеистами. «Религия — опиум для народа». Я пошла с Леной в русский православный храм на Госпитальном. И вот тут у меня случился абсурд.

Когда мы подошли к тоненьким зажгнутым свечкам, Лена покрестилась и заставила меня: «Крестись!» Я же мусульманка, мне же нельзя, и я не решалась, а Лена снова: «Крестись!» И я быстренько сделала крестное знамение и сразу испугалась очень, что сделала греховный знак на себе. Всю жизнь я потом ругала себя, что я это сделала, что-то очень плохое и боялась вспоминать это. Успокаивало меня лишь то, что церковь — это пережиток прошлого, что попы всегда обманывали и обирали темный русский народ.

Французский просветитель Вольтер вообще считал христианскую церковь как оплот суеверия и фанатизма. Больше я с Леной никуда не ходила.

В десятом классе я ещё дружила с Галей Ищенко, была у них часто. Они недавно приехали из Украины по назначению их отца, ответственного работника по сельскому хозяйству. Они ехали в Ташкент в товарном вагоне вместе со своей коровой-кормилицей и домашним скарбом.

У них был здесь большой двор и во дворе своя водопроводная колонка, там они хранили бидон с молоком в корыте, в которой капала холодная вода. Так молоко охлаждалось. На кухне сепаратор, своё сливочное масло, своя сметана; угощали меня парным молоком, но я его не могла выпить, а Галя, привыкшая, сразу выпивала. Меня угощали чашкой сметаны, очень вкусная.

Галина мама не работала, вела домашнее хозяйство. Она всё время хлопотала и во дворе, и на кухне: мыла, чистила, стирала, вытирала, у неё на кухне все покрыто белоснежной марлевой салфеткой, в её руке всегда тряпка.

У Гали старшая сестра очень красивая, изящная, на артистку Целиковскую похожа; у неё есть жених Санжар. Наверное они поженятся. Один раз они собирались в театр и сестра накрутила волосы, обмотала каждый локон в бумажку, а Санжар каждую бумажку прижимал горячими железными щипцами, немного крепко держал обеими руками, потом разжимал, круглая бумажка становилась плоской. Потом он снова щипцы нагревал на электроплитке и также осторожно прижимал все остальные бумажки на голове у девушки.

А у Гали волосы кудрявые.

Наш тупик, где мы жили, выходил на улицу прямо против — «Баня Восьмого Марта» — двухэтажное большое здание. Но мы с мамой ходили в Центральные бани на ул. Свердлова около Сквера Революции; она говорила, что там чище. Мы всегда мылись в общей бане, это дешевле и дольше, чем в отдельных душевых кабинах. Но в общих банях всегда было очень холодно одеваться в предбаннике. Когда Алик подрос, его уже не пускали с нами в женское отделение, и он мылся в мужском, — и он тоже мёрз в предбаннике.

Альфия-опай рассказала нам очень интересную историю про нашу бабушку. Когда Онькай была с ногами, она ездила в свой родной город Оренбург, скучала по своему родному дому. Так Онькай в 20 годы XX века поехала в Оренбург, а там были белые, и в ходу были их деньги. Поехала в следующий раз, а там красные, и в ходу были деньги красных. То есть, город захватывали то белые, то красные. А один раз поехала, так там были в ходу деньги зеленых. И в такое неспокойное время наша бабушка разъезжала. Моя бабушка была заядлая путешественница, настоящая Сафарова — safare — охота, перемена мест, и по-татарски — сафар — путешествие.

Я фамилию своей бабушки переняла по наследству, оправдала её, — я люблю ездить с самого моего детства. Я видела мир большой и интересный. Все друг друга знали, либо учились, либо соседствовали и со всеми были приветливы и дружелюбны: «Здравствуйте! — Здравствуйте!» И никому из этих людей в голову не приходило сказать что-то плохое или обидеть. Все были рады встрече, и мне хотелось их всех увидеть ещё и ещё.

Так я исходила в детстве множество домов и дворов за разной надобностью, набиралась всевозможных впечатлений. Летние мои дни, много солнца, много зелени были наполнены беспредельной свободой передвижения. Этот мир с каждым днём разрастался, вберя в себя новые улицы, лица, слова.

Здесь ведь всё моё бродяжье детство и прошло. Я оставалась дома одна практически на весь день и быстро научилась пользоваться предоставленной свободой, — гуляла не во дворе, как Алик, а по городу. Главное, мне нужно было успеть вернуться домой до прихода мамы. Мама спокойно относилась к этому. Она знала куда я хожу, у неё всегда отпрашивалась. Если я маме была нужна, она посылала за мной Алика, он всегда спрашивал: «Ты куда?»

Так, например, было, когда к нам приехали Роза и Геральд из Самарканда, мои двоюродные по отцу, которых я никогда не видела. Все трое с Аликом пришли к Рите. Роза сразу сказала: «Инна! Я твоя двоюродная сестра Роза».

Оказывается, они насовсем переехали в Ташкент и нас нашли. Вахид-обы стал работать в Райисполкоме и вскоре получили участок земли на окраине города, и они сами начали строить себе дом на ул. Дербентский проезд. Мы с ними всю жизнь близко общались, роднились, помогали друг другу.

Когда я уходила из дома далеко, заночевала у тёти или у подруг, мама на меня не рассчитывала. Но мама всегда была уведомлена о моём местонахождении, в этом отношении я была очень дисциплинирована: если не было дома Алика, я говорила тёте Нюсе, куда я отправляюсь. Повзрослев я ни перед кем не отчитывалась. Я ездила двумя трамваями в Аэропорт, в дом, где мы раньше жили, к моему любимому детству; и мне нравилось, как тепло меня встречали: «Какая умница и какая любезная наша Инна, как она хорошо разговаривает, совсем взрослая красивая девушка».

Ах! Как я любила ездить в наше старое местожительство в Авиагородок!

Я хорошо узнала город, куда и каким транспортом ехать. Вечно зелёный город Востока, с бесконечно длинным летним днём солнечный Ташкент мне очень нравится, особенно центр города. Во всех высоких деревьях, часто смыкающихся зелёным сводом над центральными улицами города щедрый солнечный свет разливается с раннего утра и длится до самого вечера с чудесным ароматом деревьев, цветов и кустов.

Слева старинное здание фундаментальной библиотеки САГУ, (ТашГУ) Ныне здесь Самолётостроительный институт.

Весь утопающий в зелени Сквер Революции, где много больших старых деревьев с очень густыми разветвляющими кронами, закрывающими полнеба от солнца, гигантские кроны чинар (платан), листья величиной с тарелку, высочайшие вековые дубы; у некоторых из этих деревьев были таблички, что охраняются государством.

Летом в чиллю — азиатский млеющий зной — июль, август месяцы — здесь мы спасались от изнывающей жары, сидя на больших удобных гладеньких деревянных скамейках со спинками.

Чилля — по-узбекски — 40 дней наиболее знойной жары лета — конец июня, июль, август, и зимняя чилля — 40 дней самых холодных дней года — конец декабря, январь, начало февраля. Есть по-английски похожее слово chill [t?il] — чил, обозначающее сильный холод, озноб. To take the chill off – подогреть. Chill — разговорное — подогревать жидкость. То есть смысл этого слова одинаков и по-узбекски, и по-английски.

На аллеях Сквера растут каштаны с большими белыми цветами, всё дерево в белом цвете, так красиво, душистые акации тоже с белыми соцветиями, запах у них необыкновенный, нежный. Красота природы! В этот зелёный уголок в самом центре города мы все были ходоки. Этот зелёный Сквер Революции, находясь на перекрёстке семи дорог стал мини-шёлковым путём нашим горожанам, идущим и едущим по своим делам во все концы города. В центре Сквера большой памятник (ныне памятник конному Тамерлану) — бюст Карла Маркса. По его фундаментальному учению принципа жизни в цивилизованном обществе Ленин привел веками страдающих бедных людей в России к хорошей жизни, сократил разницу между богатыми и бедными.

«Два на миру у меня врага:
Два близнеца неразрывно слитых:
Голод голодных и сытость сытых».
— М.Цветаева

Вокруг памятника большая круглая цветочная клумба с разноцветными цветами. Асфальтовые дорожки ведут к центральным улицам города, которые расположены радиально от круглого Сквера, как лучи: Карла Маркса, Энгельса, Пушкинская, Жуковская, Пролетарская, Студенческий проезд.

По обе стороны ул. К.Маркса в самом начале по углам стоят два больших трехэтажных здания, одинаковые как близнецы — старинное величественное здание университета САГУ, ныне ТашГУ. Несущие стены первого этажа толщиной около метра, кирпичная кладка из квадратного плоского кирпича, с красивой фигурной кладкой окон, парадного входа-фасада; неотштукатуренные слои кирпичей создают неповторимое впечатление старинного сооружения. Такое же крепкое и красивое старинное здание, похожее на английский замок — Дворец Пионеров им. В.И.Ленина. Настоящий дворец с башенками, с высоким подвальным помещением; высокие комнаты, красивые дубовые двери, винтовая лестница на второй этаж.

Эти старинные здания, выстроенные из жжённого кирпича, очень крепко построены из-за нередких здешних землетрясений. Огромный, огороженный кованой чугунной решеткой высокий забор по всему периметру двора-сада с маленьким круглым бассейном с фонтанами — каменными лягушками, игровая площадка и множество вековых деревьев: чинары и дубы, посаженные ещё при князе-коммерсанте Николае Константиновиче Романове.

Дворец был построен в 1891 г., здесь жил опальный Великий князь Н.К.Романов, близкий родственник последнего российского царя Николая II. В 1919 г. перед своей смертью князь передал этот дворец в дар городу Ташкенту вместе с мебелью, книгами, дорогими туркменскими и хиванскими коврами, фаянсовыми сервизами и статуэтками.

Его большая коллекция картин русской и европейской живописи стала основой Музея Искусств в г. Ташкенте. Его стараниями были вымощены улицы вокруг дворца, построен национальный театр «Хива», выделил деньги на строительство театра оперы и балета им. Алишера Навои, такое величественное, самое красивое здание в городе. Говорили, что этот наш театр Навои красивее даже Большого московского театра по внешнему великолепному архитектурному оформлению.

Конечно, я была зачарована богатством огромного высокого зала нашего театра с красивыми балконами, мягкими креслами, сказочной сверкающей большущей люстрой, каким-то приглушенным разговором в зале, яркими ковровыми дорожками.

Здесь я вспомнила русский литературный анекдот: Барин, отпустивший слугу в театр, спрашивает его:
— Ну, как тебе театр понравился?
— Очень понравилось: тепло, светло, люстра пребогатейшая, народу много, музыка играет, праздник да и только.
— Ну, а актёры как?
— Да признаться, когда занавес подняли и начали актёры про дела свои разговоры вести, я их и слушать не стал.

Рядом с Дворцом Пионеров на ул. Сталина большое уже современное здание Публичная библиотека, в котором на первом этаже художественная литература, книги можно было брать на дом. Я прочитала много библиотечных книг, любила читать, зачитывалась до глубокой ночи. Мама уже спала, а я с фонариком окуналась в волшебный мир чудес великолепных книг. То, что напечатано было, поясняло мои же предположения — по-иному взглянуть на мир, — поэтому я верила книгам, ждала от жизни очень многого, чего-то особенного, чего-то самого необыкновенного. Я всегда так уверенно вела себя, будто давно знала чего-то такое, чего не знает никто. Думала о многом, а ещё заметила, что люди так старательно ходят, как бы никого вокруг себя не видят, озабоченны, им некогда, и мне очень хотелось каждому помочь, я же многое уже умею. И от этого искреннего чувства мне становилось неимоверно хорошо, приятно и весело.

Конечно, я была очень довольна жизнью, ничего не скажешь, очень. Меня приняли в комсомол в Райкоме комсомола Ленинского района. Я тщательно учила Устав ВЛКСМ, но мало чего из Устава спросили, я ответила. В общем, жизнь била ключом, «жить стало хорошо, жить стало веселее», и вдруг: «Умер Сталин».

Когда директор школы пришёл с этим известием, мы разучивали танец «Молдованка» с новой молодой учительницей — парный танец в фойе школы под ля-ля-ля, готовились к выступлению. Директора все уважали, он преподавал историю. Рассказывал очень интересно, и мы слушали, сидели тихо. Он был для нас авторитетом.

Наши все учителя плакали, а директор не плакал, это я запомнила. Вообще-то, мужчины не плачут. Сталина любили за наше счастливое детство. Мы были уверены, что мы живем в самой прекрасной стране, победили фашистов в очень тяжёлой войне — В.О.В. — и сейчас строим коммунизм.

Я тоже со всеми солидарно переживала, молчала, но недолго. Вскоре я об этом обо всём позабыла, потому что заканчивался выпускной десятый класс, который тянулся очень долго, а мы снова переехали на другую квартиру. Сначала переехали к знакомым — к Шамси-Камар-опаю на ул. Джар-Куча.

Это была комната со многими нишами в стене, в которые складывают стопками курпачи — стёганные вручную одеяла — длинные тонкие национальные матрасы, их в семьях бывает много. Мама эти ниши закрывала с сюзане, а некоторые использовали как книжная полка.

У Шамсэ-Камара была невестка молодая Мунира и её двое детей, младшего звали Мансур, я его полюбила, а он — меня, из-за него я к ним приходила, когда мы уже у них не жили.

Один раз он мне сказал, провожая до калитки: «Иниса! Тогэн кильгач, нарса опкильма». — Ещё раз придёшь, ничего не приноси». Ребёнок укорял меня по-детски прямо, так как я приходила с пустыми руками, надо было хоть конфетку дать. Когда приходишь к ребенку, надо гостинец, какое-нибудь лакомство принести, не знала я.

Мунира была еврейка, её сироту взяли совсем маленькую, когда во время войны эвакуировали в Ташкент детей-сирот, лишившихся родителей, с ранних лет, испытавших ужасы войны, приняли в свои семьи наши ташкентские жители. Одна узбекская семья усыновила одиннадцать детей. В то время ещё не было никаких пособий от государства, никакого опекунства. Его фамилия известная. В Ташкенте есть ему памятник. Узбекфильм снял про них художественный фильм «Ты — не сирота».

Так вот, Муниру звали Броня, она выросла в семье Шамси-Камара, говорит чисто по-татарски, потом стала женой старшего сына своей новой мамы, язык не поворачивается назвать её мачехой. Мунира приняла мусульманство, и свекровь её всегда любила как родную.

У них мы почему-то долго не пожили. Переехали на другую сторону ул. Навои в Строительный проезд около входа в большой новый стадион «Пахтакор», который недавно построили на 50 тысяч мест. Направо от ворот были маленькие глинобитные (саманные) домишки, там у Хайри-опа мы сняли комнату.

Алик наш бедный так уставал от этих наших бесконечных переездов таскать вещи, баулы, стулья по длинным переулкам бывших ташкентских улиц. Мы очень уставали, и стали ругаться, выговаривать маме, зачем мы из-за того, что ушли из Куйлюка, теперь на одном месте не живём, снова и снова сразу же уходили, как цыгане вечно с вещами таскаемся, и мне это надоело. «Это вы, мама, так делаете, зачем сразу же уходим?»

Алику теперь пришлось поехать к бабушке на Тал-Арык, потому что здесь на ул. Навои русских школ не было, на Хадре была одна узбекская школа №42, и он вернулся в свою школу и ездил вместе с Эриком Чипигиным, с которым они друзья.

Я сказала, что тоже уйду из дома, у нас все равно нет дома, один бесконечный тупик. Сказано — сделано. Я собрала свои учебники, тетради, кое-что из одежды — всё в черный чемодан, но на этот раз не ушла. Хайрия-опай вместе с мамой солидарно меня уговаривала не бросать мать, и что «ты — девушка пропадёшь».

Хайрия-опай была городская узбечка, не на много старше меня, грамотная, уверенно говорила на обоих языках, вещала: «Не рви сердце матери, думаешь ей легко? Довольно ребячиться!» Она одна растила сына, жила без мужа, почему — не говорила. Эта женская доля всегда понятна и без разговоров и вопросов. Я с ней подружилась.

Когда были футбольные матчи, она караулила частные легковые машины. С табуреткой и с семечками сидела целых полтора часа около ворот и брала по рублю с каждого водителя. Хайрия-опа часто угощала меня чаем с новатом — жженый комковой светло-жёлтого цвета сахар. Вскоре, как похолодало, я полюбила заходить к ней и садиться на полу, опустив ноги под углубление под низеньким маленьким столиком — углубление это печка — сандал — посередине комнаты в земляной яме, обложенной камнями, в середине горящие угли, принесённые с уличной печки, самодельная печь в каждом дворе — учак.

Столик этот покрыт стареньким ватным одеялом как длинной скатертью, которое становится горячим, а вокруг столика на войлочной подстилке положены на полу разноцветные курпачи, на которые садишься, просунув ноги под горячее одеяло. Сидя за сандалом зимой можно хорошо согреться, и в комнате становится теплее.

Так как все эти узбекские дворики и дома были самострой, путанный лабиринт переулков, тупиков, и множество таких хибар и участков в Старом городе по генеральному плану столицы подлежали сносу, то Хайрия-опа получит хорошую благоустроенную квартиру, а мы снова уходим.

Около нового стадиона надо в первую очередь территорию благоустраивать. Эти все хибарки и ветхие саманные домишки на ул. Навои с этой нечётной стороны улицы постепенно все сносят и делают красивые площади, строят магазины и кафе.

Мама работала заведующей ручным отделом в большой аптеке №12 по ул. Навои, дом №6 на чётной стороне улицы с большом красивом трёхэтажном кирпичном доме. Сталинские высокопотолочные дома 3 и 4-х дома выстраиваются уже до конца улицы. Мамина аптека была близко на углу улиц Навои и Полиграфическая (ныне Усмана Юсупова) и поэтому мы в этом районе поменяли четыре квартиры за четыре года, зато маме, наконец, было облегчение ехать на работу бесконечной труженице-кормилице. Такая далекая и трудная дорога утомляет больше, чем сама работа.

На той же стороне улицы (нечётная) Навои ближе к речке Анхор мы снимали там мазанку в глубине узбекского двора в одном длинном-предлинном переулке, заканчивающимся нашим тупиком. Надо было пройти мимо хозяйской половины, пересечь этот утоптанный большой двор с цветниками; в конце двора была небольшая пристройка — комната тоже с нишами, с буржуйкой, керосиновой лампой и керосинкой.

В этих узбекских двориках с тёплой утоптанной землёй везде журчат арыки, полные воды, деревья посажены повсюду и во дворах, и на улицах, в основном вишнёвые и урюковые, очень красиво они цветут по весне, ещё листьев нет, а деревья все в цвету. Красивейшие, нежнейшие белоснежные цветочки вишнёвого дерева — знаменитая японская сакура — её сажает у нас каждый житель в своем саду в первую очередь, и вишнёвое варенье — самое вкусное с натуральным консервантом — кислость. Из арыка поливают вёдрами, особенно в летнюю жару и веет такая прохлада, полная ароматом растений и политой из арыка доброй ташкентской земли; и здесь получается всегда такая мягкая погода, что даже сильная июльская жара не чувствуется в этом простом узбекском сельском быте, где нет удобств и никакого намёка на комфорт; ни асфальта, ни бетона, ни высоток, а воздух в саду великолепный; и всё: и солнце, и небо, и ярко-красные вишенки за окном — всё радует глаз, если бы не наши частые переезды с тасканием на себе нашего домашнего скарба.

Однажды вечером меня провожал после театра именно в этот зеленый дом Волик — Владимир Рецептор, будущий киноактер в Москве. В Ташкенте они жили в том же красивом доме, где на первом этаже помещалась мамина аптека. (Жить с фамилией Рецептор в доме над аптекой!). Волик учился на пятом курсе филфака САГУ, а я — на первом курсе Биофака. Их факультет пригласил на вечер наш, и меня домой провожал Волик, и мы с ним снова прошлись по нашему длинному переулку. Волик признался, что сочиняет стихи. Это здорово! Он прочёл своё стихотворение, которое дотянулось почти до конца переулка. «Нельзя ли для прогулок подальше выбрать переулок?»

Я запомнила первые строчки:

«Позвольте, академик, взглянуть хотя бы раз,
Студентам не мешая, на ваш прекрасный Марс…»
Волик был высокий симпатичный, кареглазый, с тёмной шевелюрой вьющихся волос, очень воспитанный молодой человек. Сразу было видно, что он из хорошей семьи. Я замечала как он мило смотрит, абсолютно ничего себе не позволял; но я была очень горда собою, что я — симпатичная, умелая, всеми расхваленная. В будущее смотрела с присущим юности оптимизмом.

Я была с самомнением выше всяких Воликов и не разглядела в нём его талант, его доброту, жила в ожидании в моей жизни более достойнее меня, чего-то необыкновенного и замечательного. Я ни с кем не встречалась, никому я рабски не подчинялась и наслаждалась в себе самой и всегда была чем-нибудь занята. Меня все-все возвышали, особенно мама после того, как я покорила Университет.

Об этом подробнее расскажу. Это, можно сказать, — моя первая победа в жизни.

После этого длинного переулка с закоулками на нечётной стороне ул. Навои мы снова уже в четвёртый раз переехали, и снова на другую чётную сторону недалеко от ул. Джар-куча, где мы уже жили; тоже по переулку у одного зубного врача-протезиста, у которого был большой хороший дом, ухоженный фруктовый сад и двор большой, — стоматолог золотой. Кроме нас ещё одна квартирантка жила.

Дом длинный справа от входа, много комнат окнами в большой зелёный весь в цветниках и фруктовых деревьях двор, слева хозяйственные пристройки и туалет. А прямо от ворот большая со всех сторон застеклённая летняя веранда, которая возвышалась выше дома из-за подвала с высоким потолком.

Хозяева были уже не молодые, бездетные. Я с хозяйкой подружилась, и она мне про это и рассказала, высокая полная добродушная богатая узбечка. У них воспитывалась девочка — школьница, хорошенькая белолицая Лола. Хозяйка её удочерила у своей двоюродной сестры, у которой восемь детей.

Мы с Лолой иногда ходили на Шейхантаур за горячими лепёшками к чаю. Только из тандыра лепёшка, от которой шёл такой тминный запах, что не купить лепешку, мимо пройти — никакой возможности. А потом мы вместе на красивой солнечной веранде чаёвничали, сидя на полу за низеньким столиком на цветастых стёганных курпачах по-узбекскому обычаю. Лола приносила к чаю поспевшие абрикосы с их сада, у них ещё росло гранатовое дерево, цвело ярко-красными цветами всё дерево.

Я наслаждалась гостеприимством, была молода и счастлива в разнообразно-прекрасном моём мире. Ещё у них жил родной братишка мужа хозяйки Аббас, он учился в институте, часто работал во дворе, помогая по хозяйству и на меня поглядывал.

Но что интересно было, через несколько лет спустя, когда я была в Москве на практике. В Москве мы с Аббасом случайно встретились. Говорят мир тесен. Действительно. Как можно встретить своего земляка в таком большом мегаполисе, в столице огромного государства своего знакомого из небольшого города за тридевять земель? Ташкент в 50 годы еще не был городом-миллионником. Бывает в своём городе годами не встречаемся со знакомыми своими жителями. Кто же нас толкает на такую встречу?!

Аббас, конечно, был из культурных узбеков, ещё старых учёных семей, про которых говорят «белая кость». Культурный, но туда же какие и все некультурные. Он пригласил меня встретиться около метро, где мы с ним случайно увиделись, здесь же на следующий день. Я пришла, а Аббас, долго не думая, стал прижимать меня, обнимать и полез целоваться. Его такие молниеносные порывы удивили меня и разозлили. Я ему пригрозила, что всё расскажу его брату. Это было как мы доехали до кинотеатра «Ударник». В кино я с ним, естественно, не пошла, вернулась в метро и поехала в общежитие. Он сначала удерживал меня, я вырывалась, прохожие стали обращать внимание, и он отпустил, звал, сказал ладно, если не хочешь… и т.д.

Вот такой некрасивый эпизод был у меня с этим Аббасом.

Всё равно из далека вспоминается хорошее, плохое — не очень плохим; идеалистически запечатлён мой образ в те годы, когда ты был молод, полон сил и счастлив, и таким милосердным городом являлся солнечный гостеприимный мой любимый Ташкент.

V. Студенческие годы, мои университеты
«Моей судьбой, сказать по правде очень,
Никто не озабочен» — М. Ю. Лермонтов.

Из невозвратного далёка прошло детство, милое, свободное, запоминающееся. «Златые годы первых лет, и первых лет уроки, что вашу прелесть заменит?» Началась молодость восторженная жизнерадостная и самостоятельная. Мир моих чудес, моих побед! Я помню множество вещей, как будто все это было вчера, всё в памяти осталось.

Здешний тёплый климат и щедрое солнце — бесконечное ташкентское лето, — в Ташкенте было легче жить, солнца было много, а оно способствует выработке в организме серотонина — гормона радости, и все беззаботное наше лето солнце нас спасало, солнце нас вскормило, и его лучи отпечатались на наших лицах и на наших добрых сердцах, — бесконечное ташкентское лето. «Лето — это маленькая жизнь».

Салют Инесса! Чувство вольности и независимости в разнообразно-прекрасном мире радовало в жизни, настолько чувствовала себя хозяйкой судьбы, как в те вольные счастливые годы детства. Мир, открытый взору и размышлению.

Я думала про себя, почему я такая оптимистка несмотря на нашу бедность? У меня был талант жить, купаясь в лучах обожания и щедрого солнца, растапливающего страх. О трудностях я быстро забыла и очень любила музыку, книги, кино, театр и, конечно, маму, Алика, подруг, детей, родных — всех!

В старших классах мы читали и Мопассана, и Дикенса. Мальчики из 31 шк. приглашали нас на вечер. Две девочки уже дружили с мальчиками, они приглашали своих подруг на танец, как только включали радиолу. С нами на вечере были учителя из этой школы. Рита Полякова дружила с Юрой Кученковым, мы его звали Кучум. Он был высокий, очень красивый мальчик. Мне нравился Кутепов старший, он не танцевал, а стоял рядом с нами девочками около окна, разговаривал, шутил.

Однажды один мальчик из этой школы Куперт окликнул меня, когда я шла домой, и мы с ним стали о чём-то разговаривать. Мама выходила из ворот, увидела нас и злостно окликнула: «А ну-ка, сейчас же домой, совсем уличная стала… уже с мальчиками…» Было так обидно, что мама так грубо разогнала нас, обругала ни за что, и ни про что, я расплакалась и крикнула: «Я больше домой..!» От обиды плача шла не ведая куда, пришла к Рите, ей всю эту ситуацию обрисовала, она мне посочувствовала и сказала: «Паразиты — эти родители!» Я её попросила сказать, что меня нет: «Или мне к Свете пойти?» — «К ней хозяйка никого не пускает, оставайся». Подробности уже не помню, но хорошо запомнила как меня ловили на улице мама вместе с Дау-опаем. Оказывается, когда я убежала, мать с ног сбилась, разыскивая меня и поехала на Куйлюк: «Инночка из дома убежала».

С тех пор прошло много-много лет, когда я рассказывала, как они вдвоём гнались за мной. Все очень удивлялись моему такому поведению, не верилось им. Я и сейчас помню их, бегающих по нашей улице «Восьмого Марта» уже не молодых женщин: мама с одной стороны улицы, Дау-опай с другой, надеясь поймать меня в кольцо и кричали: «Вернись! Кому говорю?» Потом мне мама ультиматум поставила: «Вот что, Инночка! Из дому ни разу! Ты — не маленькая, должна понимать». Я обиделась, ещё раз из дома убегала, второй раз, когда в институт ходила на консультацию.

..

продолжение:
1954..59 — Биофак


опубл.2020-07-29


Комментариев нет »

No comments yet.

RSS feed for comments on this post.

Leave a comment

Powered by WordPress