tatar.uz сайт на стадии разработки

1937-08-21

1934..53 Даниял Амирханов — Богобоязненные люди, они сторонились чужого добра, чужой доли, и за услуги платили сполна..

опубл.2020-08-21

Части из интервью Данияла Амирханова

«Нужен ли 21 веку «татарский Геродот» – Марджани?» (2008)

о жизни в Средней Азии.

. «..
— А как сложилась Ваша собственная судьба вообще, и – как правнука Марджани – в частности?

— Родился я 29 декабря 1934 года в Самарканде. Я правнук Марджани по материнской линии и, конечно, многое в моей жизни было определено (или даже предопределено!) родством с этим великим человеком. Поэтому давайте начнём не с меня, а с родовой линии – чтобы всё было ясно. В частности, почему я появился на свет в Узбекистане.

Сын Шигабутдина Марджани Бурханутдин-Мухамед начальное образование получил в медресе своего отца, затем обучался в Истамбуле. После завершения учёбы вернулся в Казань и всю жизнь проработал в медресе отца, обучая шакирдов. К своему счастью, он не дожил до октябрьского переворота 1917 года.

Нелёгким, тернистым был жизненный путь у младшей дочери Бурханутдина Разии (это моя мама), её сыновей Мурата, Искандера (мои старшие братья) и у меня самого. Мама родилась в 1905 году в Казани, училась в гимназии и параллельно в музыкальной школе у Султана Габаши. Вышла замуж за двоюродного брата писателя Фатиха Амирхана — Гумара Назиповича Амирханова. Родила четверых сыновей, один из которых умер в младенчестве.

Жила Разия в доме на улице Захарьевской, ныне это улица Каюма Насыри. Дом принадлежал нашему дедушке Бурханутдину, сыну Марджани. В этом же доме родились Мурат, Искандер и Даниял, который умер в возрасте четырёх лет от скарлатины. Не удивляйтесь – я второй с именем Даниял в нашем семействе. После революции дом был конфискован, но затем, «учитывая заслуги Марджани», был возвращён бабушке Махисарвар, жене Бурханутдина, урождённой Ишмуратовой.

Однако негативное отношение властей, чиновников и милиции к домовладельцам вынудили бабушку вскоре продать дом и уехать вместе с младшей дочерью Разией и её семьей в Самарканд, где в то время уже жили старшая дочь Бурханутдина Марьям Агишева и сын Нух Багаутдинов с семьями. Конечно, причина переезда в Среднюю Азию крылась не только в желании избавиться от революционеров типа «шариковых и швондера», неустанно преследовавших домовладельцев.

Папа мой Гумар Амирханов в Гражданскую войну служил в Белой армии у Колчака. Был офицером. Служить пошёл добровольно. При отступлении Колчака заболел тифом, отстал от армии и попал в плен к красноармейцам. Был осуждён, отсидел в тюрьме присуждённый судом срок наказания. Его двоюродный брат, прокурор Татарской советской республики Ибрахим Амирхан буквально перед началом суда сказал ему «скажи, что к белым пошёл по принуждению и тебе будет легче!» — но он смело заявил на суде, что пошёл воевать добровольно! За что и получил свой срок по полной…

Но Советская власть была слишком мстительна, чтобы довольствоваться наказанием, вынесенным судом. Преследования отца как инакомыслящего не прекращались и после его освобождения.

— Тогда, после окончания первого срока, и было решено бежать из Казани?

— Переезжая в Среднюю Азию, родители думали, что «заметут следы» и папу оставят в покое. Наивные люди, они ещё плохо знали способности и возможности НКВД! В 1937 году отца арестовали повторно, и наша жизнь покатилась кувырком. Мама, не имеющая специального образования, осталась с тремя малолетними детьми. Чтобы как-то помочь маме, Нух-абы (брат мамы) взял Искандера к себе. Он работал управляющим Госбанка в районном центре Челек Самаркандской области. А вообще-то живший тогда в Самарканде и друживший с отцом брат маршала Егорова, предупредил маму, что отца должны арестовать – но было уже поздно.

— А Вы помните арест отца?

— Да, хотя мне было тогда всего лишь 3 года. И вёл я себя соответственно возрасту. Когда в доме проводили обыск, мама уложила меня на сундук – в надежде, что чекисты не станут будить спящего ребёнка и сундук не будут обыскивать. Увы! Сундук открыли, взяли папину каракулевую шапку, драповое пальто и ещё что-то из одежды (этот эпизод мне рассказала мама).

Что я смог запомнить о папе? Очень мало. Вот он нам, троим сыновьям, подарил каждому по спичке с яркой красной головкой… вот спас меня от узбекской собаки, которая, встав на лапы, страшно лаяла на меня из-за дувала – а папа взял да заложил кирпичом проём, через который она высовывалась – и я был в восторге… однажды проснулся утром, а рядом мамы нет и я заплакал, папа ласково взял меня за руку и мы пошли по улице встречать маму…

После его ареста, все, в том числе и братья, плакали — а мне вдруг стало смешно! Мурат видя, что я смеюсь, говорил мне в слезах: «Дод (так они меня звали в детстве, в честь Дэвида Копперфильда), слушай, Дод! Папу в тюрьму забрали, как мы жить-то будем!»

Помню, как каждый день мама носила ему передачи, и отец присылал коротенькие письма «спасибо!» — а потом вдруг и не надо было никаких передач… Значит, всё – конец. Мама вернулась в слезах и сказала, что передачу не приняли. В одночасье мы стали изгоями – «детьми врага народа». Тогда часто заставляли писать автобиографии – и мы постоянно писал про отца, что «он умер», дабы скрыть, что он был арестован.

— Вслед за Самаркандом был Челек?

— Да, вскоре и мы переехали в Челек, видимо, по совету Нух-абы. Несмотря на материальные трудности, мама забрала Искандера к себе. К тому времени она успела окончить Учительский институт и стала преподавателем русского языка и литературы в русской школе. Не успели опомниться от потрясений 1937 года и встать на ноги, как грянула война.

Нас — людей далёких от политики, она застала врасплох в районном центре Ургут той же Самаркандской области. У нас не было ни продовольственных, ни материальных и тем более денежных запасов. Всё, что мы имели — это 400 граммов хлеба на человека в день по карточкам, и то нерегулярно. Иногда просто не привозили хлеб в магазин, иногда привозили, но мало. Люди, простояв целый день в очереди, возвращались… без ничего. Мама с утра уходила на работу в школу, а хлебные карточки оставляла Мурату, как самому старшему, чтобы он их отоварил. Сохранился в памяти эпизод, когда Мурат три или четыре дня подряд, простояв целый день в очереди, возвращался без хлеба. Мама, придя с работы и узнав в очередной раз, что хлеб в магазин не привезли, и мы третий день сидим без крошки хлеба во рту, очень расстроилась, а когда я подошёл к ней и сказал, что я совсем не хочу кушать, она заплакала (тогда мне было неполных 7 лет).

Кое-как пережив страшную и голодную зиму первого года войны, мы переехали в Самарканд. Вторая зима была не лучше первой, мама продала всё, что можно было продать, включая и последние доставшиеся от бабушки драгоценности.

— А вы уже тогда ощущали свою принадлежность к роду Марджани? И что-то из реликвий деда Вашей маме удалось вывезти из Казани?

— О нашей семье и о своём дедушке, конечно, мама часто рассказывала нам. Семейные предания с тех пор впечатались в мою память. При переезде в Среднюю Азию вывезли лишь небольшую часть его рукописей. Часть из них уже обрели своё место в государственных архивах, опубликованы и исследованы. Но огромная библиотека самого алима была в Казани расхищена…

— Итак, началась война, и Вам тогда было всего 7-8 лет…

— В 1943 году, после того как брата Мурата забрали на фронт, мы переехали в колхоз, где жила мамина сестра Мариям Агишева – старшая дочь Бурханутдина. Её дочь Суфия, окончившая геологический факультет Узбекского государственного университета, во время войны работала там бухгалтером, а муж, бывший фабрикант Абдулла Агишев, работал кладовщиком в заготконторе.

Летом я и Искандер работали в колхозе (мне 9 лет, Искандеру 13), научились жать, но с вязанием снопов у нас были проблемы. Во время погрузки на арбу снопы часто рассыпались, ибо были очень большими. За это нас ругали, но мы не обращали внимания, продолжая вязать неподъёмные снопы. Чтобы как-то решить проблему питания, мы с Искандером частенько во время жатвы собирали колосья, оставшиеся на сжатом поле, а иногда, если поблизости никого не было, собирали прямо с несжатого поля. И однажды так увлеклись, что не заметили, как подъехал верхом на лошади бригадир, красавец-узбек в чалме, с чёрными усами, с чёрными горящими глазами, в руках плётка. Мы в ужасе присели, ожидая удара, но он наклонился, забрал ведро, в которое мы собирали колосья и, обращаясь к маме, спросил: «Тётя, вы жнёте или колосья собираете?» Мама пыталась как-то оправдаться за нас — но он, не говоря больше ни слова, уехал. Мы очень испугались и не знали, какие будут последствия.

Ведь в то время, если мне не изменяет память, действовал указ, подписанный самим Сталиным, по которому только за сбор колосьев на сжатом поле – расстреливали! Позднее, после войны, расстрел заменили 10-15 годами лишения свободы. Позднее, в период работы на Колыме, я сам видел целые женские лагеря, состоящие в основном из тех, кто был вынужден пойти на это «преступление» ради спасения детей от голодной смерти.

Жена нашего бригадира была татарка, у них было два сына, примерно наши ровесники. Вечером, когда стемнело, мама собиралась пойти к ней и попросить, чтобы она поговорила с мужем. В это время открылась дверь, и на пороге появился один из сыновей бригадира. Он принёс наше ведро вместе с колосками и сказал: «Вот, папа прислал».

Этот благороднейший поступок запомнился нам на всю жизнь – ведь, по сути, человек сам рисковал, поступая так против указа!

— Какую память о себе оставил Узбекистан?

— Мы самые трудные наши годы прожили среди узбеков. Подчёркиваю, не просто в Узбекистане — а среди узбеков. И не раз убеждались в их благородстве, порядочности и человечности. За все годы жизни в Узбекистане, а это без малого 20 лет, я не слышал ни об одном уголовном деле, возбуждённом по поводу мелких правонарушений наподобие «сбора колосьев». В лагерях на Колыме я не встречал ни одной узбечки.

Заслуживает особого разговора гостеприимство и щедрость восточных народов. Даже в самые голодные годы они делились с гостем последней лепёшкой и искренне обижались, если гость отказывался от угощения. Иногда мы с Искандером помогали узбекам убирать урожай с их приусадебных участков. За эту, казалось бы, несущественную мальчишескую помощь, они щедро платили частью урожая. Богобоязненные люди, они сторонились чужого добра, чужой доли, и за услуги платили сполна..»

 

. «.. — Вы сказали, что старшего брата Мурата забрали на фронт. Как у него в целом сложилась жизнь?

— Трагически сложилась судьба Мурата Гумеровича Амирханова (1925-1979). Родился он в мае 1925 года в Казани. Год проучился в татарской школе, где обучение велось на латинице. Кириллица ещё не была навязана большевиками ни татарам, ни другим тюркским народам. Но в дальнейшем он обучался в русскоязычной школе, увлекался литературой, читал запоем. Дюма, Стивенсон, Марк Твен, Фенимор Купер, Виктор Гюго, Вальтер Скот, Теодор Драйзер и другие классики мировой литературы были им прочитаны ещё в довоенные школьные годы.

В отличие от меня и Искандера, он не был комсомольцем — его не приняли в эту компанию как «сына врага народа». Пришёл он из-за этого домой расстроенный, весь в слезах. В те годы, как я уже говорил, мы жили в Средней Азии. Каждый год осенью школьников, за исключением первоклашек, оторвав от учёбы, посылали в колхозы собирать с полей хлопок. Вместе с учениками ездили и учителя. Мама работала в той же школе, где учился Мурат. Автомобили тогда были редкостью, поэтому учеников вывозили в колхоз на арбах.

При возвращении домой арб обычно не хватало, поэтому на них сажали девочек и учителей, а мальчишки шли пешком. Иногда незаметно для кучера (арбакеша) они цеплялись за арбу и проезжали в висячем положении некоторое расстояние, пока не замечал кучер. Делали они это не столько из-за усталости, сколько из шалости. Кучер же, увидев висящих сзади или сидящих на арбе ребят, наотмашь бил плёткой, но мальчишки, в большинстве случаев, успевали спрыгнуть с арбы и увернуться. Однажды Мурат не успел спрыгнуть, и плётка полоснула его так, что на лице тут же образовался кровавый след, пересекающий глаз. Мама, увидев его лицо, сильно расстроилась и стала бранить кучера, сказав под конец, что он ударил сына секретаря райкома, и как только мы приедем, она его сразу сдаст в милицию. Мурат, конечно, не был сыном секретаря райкома, мама просто хотела напугать кучера. А тот, долго не думая, остановил лошадь, слез с арбы, бросил вожжи и ушёл. Все растерялись, не зная, что делать дальше, время шло к ночи. Вдруг Мурат с виноватой улыбкой взобрался на место кучера, взял в руки вожжи и благополучно довёз всех до места, хотя до этого никогда не ездил на лошади и тем более не управлял лошадью, запряжённой в арбу.

Мурат и внешностью и характером отличался от меня и Искандера. Он был очень изящный, высокий, худощавый, с правильными чертами лица — типичный аристократ, бесхитростный, излишне прямолинейный, добрый и рисковый. Когда началась война, ему было 16 лет, через год уже было ясно, что война будет затяжной и Мурата могут призвать в армию и отправить на фронт.

— А он сам стремился на фронт?

— Я уверен, что ни одной здравомыслящей матери, будь она трижды патриотом, не хотелось отправлять сына на эту бойню. Мама не была исключением. В то время в Самарканде открылась специальная школа, которая готовила курсантов для лётных училищ. Ученики носили военную форму и жили на государственном обеспечении. Мурата уговаривали поступить в эту школу, ведь там обучение длилось год или два, точно не помню, потом лётное училище ещё полгода — а там, смотришь, и войне конец. Но Мурат категорически отказался поступать туда, только потому, что курсантов этой школы мальчишки называли спец-шакалами. После этого мама где-то услыхала, что студентам ветеринарного техникума дают бронь от призыва в армию и, уговорила Мурата поступить туда. Но никакой брони там не давали и, вскоре Мурату пришла повестка из военкомата. Шло лето 1943 года. Повезли его в Туркмению, где должны были обучить военному делу. Обучение было формальным, несколько раз они участвовали в облаве на местных жителей, уклоняющихся от службы в армии, занимались заготовкой дров (рубили саксаул).

Через два месяца от Мурата пришла телеграмма, что едет на фронт, проездом будет в Самарканде. Действительно, в указанный день к перрону самаркандского вокзала подошёл воинский эшелон, составленный из товарных вагонов. Голодные, кое-как одетые солдаты выскочили из вагонов, шинели были сшиты из байковых одеял, на ногах изношенные ботинки с обмотками. Первый вопрос Мурата: «кушать принесли»? Вскоре эшелон ушёл, оставив на перроне рыдающую толпу родственников и близких.

Впоследствии Мурат рассказывал, что на какой-то станции их обмундировали, вооружили, дали… лыжи с палками, хотя никто из них не умел ходить на лыжах (ребята-то из Средней Азии!) и отправили на фронт. Везли их в теплушках, было уже холодно и вместо дров в ход пошли… лыжи. Воевал Мурат в составе Первого Белорусского фронта, участвовал в освобождении многих городов Белоруссии и Европы, в том числе Варшавы и Будапешта, имел правительственные награды: от медали «За боевые заслуги» до ордена Славы.

В самом конце войны попал в плен, из плена его освободили американцы. То ли по этой причине, то ли потому, что пленение произошло в конце войны, к нему не были применены репрессивные меры со стороны органов безопасности. Пройдя положенные в таких случаях процедуры проверок, он был зачислен в одну из воинских частей, расквартированных в Берлине. Прослужил в Германии до 1949 года. В последние годы был курьером. Возил какую-то почту между Берлином и Москвой.

В один из таких приездов в Москву попал в неприятную историю и вскоре был переведён из Германии в Батайск под Ростовом. Через год демобилизовался. Хотел устроиться на работу, но мама буквально заставила его закончить учёбу в школе, чтобы затем получить высшее образование. После школы поступил на филологический факультет Узбекского государственного университета. Будучи студентом, женился на сокурснице Тамаре Павловой. В 1954 году у них родился сын Ильяс, позже в 1962 году, когда они уже жили в Казани — дочь Дильбар.
..»

 

. «.. Второй мой брат – наездник Искандер, педагог от Бога.- Вы так тепло вспоминаете о своих старших братьях – и в то же время сетуете на превратности их судеб. Чем запомнился Вам второй брат?

— Неудачно, с моей точки зрения, сложилась жизнь и второго сына Разии – моего брата Искандера Гумеровича Амирханова (1930-1997). Родился он в 1930 году в Казани, очень любил животных, особенно лошадей, и был хорошим наездником. Будучи двенадцати-тринадцатилетним, когда мы жили в Средней Азии, он не раз объезжал (укрощал!) необъезженных жеребцов. Ездил он обычно без седла и без уздечки, так как ни того, ни другого не было — шла война. Несмотря на это, всегда пускал лошадь в галоп.

Однажды, на лошади с такой «экипировкой» он возвращался из райцентра. Вместо седла — канар (домотканый мешок из грубой шерсти), вместо уздечки — верёвка, привязанная к шее лошади и накинутая петлёй на морду. В руке пустое ведро, а в ведре металлическая кружка. Как только лошадь побежала галопом, кружка в ведре загрохотала так, что лошадь испугалась и понеслась, не подчиняясь наезднику, стала неуправляемой. Постепенно, одна за другой, из-под седока стали выпадать вещи, но ведро с кружкой оставалось в руке, продолжая пугать лошадь. Наконец, не видя другого выхода или не удержавшись (точно не знаю), Искандер упал с лошади. Вернулся домой ободранный, весь в синяках, растеряв всё, что вёз, включая и продукты, которых было особенно жалко, зато с ведром и кружкой!

Летом, во время школьных каникул, вплоть до окончания школы, мы с Искандером зарабатывали, выполняя различные работы: делали кирпич-сырец, штукатурили стены, замазывали крыши глинисто-саманным раствором, чтобы крыша не протекала, покупали в колхозах фрукты, сушили их и сдавали в заготовительную контору, а за сданные сухофрукты получали дефицитные товары и продавали их на рынке. И так далее… всего не перечислишь, в общем, зарабатывали себе на жизнь. Искандер был очень хорошим работником и очень азартным. Однажды он поспорил со взрослыми рабочими, которые рядом с нами делали кирпичи, что мы вдвоём за один день сделаем две тысячи кирпичей. Взрослые, работая втроём, в день делали тысячу штук, не более. К великому их изумлению, мы выиграли пари.

Когда Искандер учился в 9 классе, его одноклассник Александров сделал «пугач» — примитивное огнестрельное оружие в виде пистолета, изготовленного из медной трубки и деревянной рукоятки. Первый выстрел, конечно, без пули, он произвел в классе. При этом присутствовали Искандер и ещё несколько мальчиков. Узнав об этом инциденте, директор созвал школьное собрание и устроил «порку», обвинив всех присутствовавших при выстреле в каком-то заговоре. В число зачинщиков, кроме Александрова, попал и Искандер. Запомнился эпизод этого собрания. Стоят провинившиеся Александров и Искандер, после бурного обсуждения и осуждения их поведения директор спрашивает: «кто писал клятву»? Искандер и Александров удивлённо смотрят на директора, не понимая о какой клятве идёт речь, Все знали о клятве Сталина, которую якобы он давал после смерти Ленина. Поэтому ученики, поняв вопрос по-своему, начали подсказывать: «Сталин, Сталин…». Когда Искандер неуверенно сказал: «Сталин!», разразилась буря, после которой Искандер сказал, что он в этой школе дальше учиться не будет.

Мама работала в той же школе, присутствовала на собрании, а когда оно кончилось, решила выяснить, о какой клятве спрашивал директор. Оказалось, что директору кто-то доложил не только о стрельбе в классе, но и о том, что якобы мальчики написали клятву, что не будут дружить с девочками своего класса. На самом деле никакой клятвы никто не писал и никто её не давал. Искандер ни в чём не был виноват вообще, поэтому маму возмутила учинённая над ним экзекуция и она, не задумываясь, поддержала желание Искандера перевестись в другую школу. Директор долго сопротивлялся, не отдавал документы, но мама настояла на своём и перевела Искандера в показательную школу Самарканда, где он успешно закончил десятый класс.

Мама в какой-то степени баловала Искандера, потакала многим его капризам. Причина, очевидно, была в том, что именно его в тяжёлые годы она дважды была вынуждена отправлять на проживание к родственникам из-за трудного материального положения, лишая его родительской ласки и родительского внимания. Вероятно, она считала себя виноватой перед ним.

После школы Искандер поступил на физмат Узбекского госуниверситета. Занимался также тяжёлой атлетикой (поднятием штанги), показывал хорошие результаты, участвовал в областных и республиканских соревнованиях, занимал почётные призовые места. В университете подружился с однокурсницей Саниёй и вскоре женился. В 1955 году у них родилась дочь Нилюфар.

— Удивительно, что все вы – правнуки Марджани – так стремились к знаниям и получению высшего образования, наперекор всем трудностям жизни.

— Наверно, это врождённое. Дипломная работа Искандера заинтересовала известного тогда профессора математики Куклиса, который предложил ему поступить к нему в аспирантуру. Однако, в силу каких-то обстоятельств, несмотря на успешную сдачу вступительных экзаменов и ходатайство самого Куклиса, он не был зачислен. Видимо, это место было предназначено кому-то другому. Искандер, действительно, был способным, я бы даже сказал одарённым. Ещё будучи студентом младших курсов, он увлёкся доказательством ещё не доказанной теоремы Ферма и доказал частный случай этой теоремы.

После университета, проработав два года в школе преподавателем математики, Искандер переехал в Казань и работал ответственным секретарём журнала «Математика», который издавался в Казанском университете. ..»

 

. «.. Однажды, это было лето 1937 года, как я уже рассказывал, папа не вернулся с работы.

После нескольких дней тревожных поисков выяснилось, что его арестовали по дороге, когда он шёл с работы домой. Поэтому на работе, куда мама обратилась в первую очередь, никто ничего не знал. Мама ежедневно носила папе передачи, уходила утром, возвращалась вечером, целый день простаивала в очереди у тюремных ворот. Вскоре последовал обыск у нас на квартире. Не найдя ничего компрометирующего, забрали папину одежду и ещё какие-то вещи. Как компромат хотели забрать письма, написанные маме… из Германии — женой Шафи Алмазова из Берлина (она была подругой мамы). Но, указав на дату письма, мама доказала следователю, что это письмо было получено ею до замужества и к папе не имеет никакого отношения. К счастью, следователь знал арабский алфавит, и сам прочитал письмо.

Примерно через месяц-полтора после ареста, при очередном посещении тюрьмы, у мамы не приняли передачу отцу, цинично заявив при этом, что «теперь он ни в чём не нуждается!» Мама разыскала следователя, который приходил к нам с обыском и он сказал, что папу отправили в места заключения, а маме не стоит больше ходить сюда и хлопотать, дав понять, что её дети могут остаться не только без отца, но и… без матери! По рассказам мамы, это был интеллигентный и достаточно образованный человек, но, к сожалению, и его самого вскоре арестовали.

Постепенно пришло прозрение, мама перестала обивать пороги органов НКВД. Все вопросы «Как? Почему? За что?» и другие были спрятаны глубоко в душе. На вопрос «где твой отец»? мы отвечали «умер», наивно пытаясь скрыть его арест. Хотя все, кому надо было знать, знали об этом и клеймо «детей врага народа» на нас уже лежало.

— Как же матери удалось вырастить вас и поставить на ноги?

— У мамы не было специального образования: до революции она училась в гимназии, а после революции в обычной школе. Будучи сильной, мужественной, самоотверженной женщиной, она нашла в себе силы после ареста папы поступить сначала в Самаркандский государственный учительский институт, закончить его, а затем в Узбекский госуниверситет университет и получить квалификацию филолога по специальности русский язык и литература. Естественно, обучение было заочное, ведь кроме учёбы нужно было кормить и одевать троих детей и бабушку – няню, прожившую с нами всю жизнь.

Жить в городе было трудно, и мы вскоре переехали, как я говорил, в районный центр Челек. Через два года умерла бабушка – няня. Узнав о её смерти, я долго плакал, и мама никак не могла меня успокоить. Затем переезд в другой районный центр Ургут (примерно в 40 км от Самарканда), первый класс, война и сразу голод, эвакуированные, опухшие от голода люди, госпиталь с ранеными в одной из школ. Школа была напротив нашего дома, где мы жили. Арестовали одного из учителей, работавшего с мамой, по национальности он был поволжским немцем. Вскоре прошла молва, что его расстреляли.

Ургут расположен у подножья гор, место очень живописное: там снежные вершины, водопады, речка с чистой, прозрачной, как слезинка, ледниковой водой, девственная природа, почти нетронутая цивилизацией. Дети гор не очень рвались на далёкий, непонятный им фронт, поэтому почти каждое воскресенье солдаты НКВД оцепляли базар и устраивали облаву на мужчин. Облавы вели и в горных кишлаках, причём всегда по ночам. Попавшихся во время облавы под усиленным конвоем, в основном пешком или на арбах, этапом гнали в Самарканд, а оттуда — на фронт. Этап сопровождался огромной толпой плачущих, кричащих, проклинающих жён, детей, матерей и родственников. По ночам мы часто просыпались от этого жуткого вопля сотен людей, приближающегося со стороны гор и выходили смотреть на душераздирающую и страшную картину.

Мама сочла неразумным дальше оставаться в этом глухом крае, и мы снова вернулись в Самарканд, где прожили в очень трудных условиях до 1943 года. Летом 1943 года Мурата, как только ему исполнилось 18 лет, забрали на фронт. Проводы были очень тяжёлыми — ведь провожали… почти на верную смерть. Провожали я и мама; Искандер в то время жил в семье Нух-абы.

Вскоре после этого мы переехали в Лаиш, райцентр примерно в 35 км от Самарканда. В Самарканде я год не учился — не в чем было ходить в школу. В Лаише пошёл в школу, но не первого сентября, а после зимних каникул. На следующий год ситуация повторилась, в школу я пошёл опять после второй четверти, причина та же — нет одежды. В Лаише такого голода, как в Самарканде, мы не испытывали, ибо летом во время каникул мама, Искандер и я на жатве в колхозе зарабатывали пшеницу, которую очень экономно расходовали, чтобы хватило на всю зиму.

Перед концом войны перестали приходить с фронта письма от Мурата. От командира части пришло извещение о том, что Мурат отстал от части во время боёв на улицах Варшавы. Мама очень сильно переживала.

— А помните, как кончилась война?

— Трудно передать чувства, которые испытал, узнав об окончании войны. Народ без приглашения, стихийно собрался на площади около Райкома партии, устроили митинг, были речи, песни, музыка, радость, слёзы и в то же время для нас… отсутствие вестей от Мурата.

Однажды, уже в разгаре было лето, я играл на улице и увидел маму, буквально летящую на крыльях. Увидев меня, она издалека закричала: «Письмо от Мурата»!

Но до этого был очень тяжёлый эпизод. Прибегает к нам домой один из учеников мамы и радостно кричит: «Роза Мухамедовна! Ваш сын вернулся с фронта»! Мама с криком: «Мурат! Сынок»! бросилась навстречу военному, идущему к нам, Но это был не Мурат, а мамин племянник Ахмед Агишев, вернувшийся на побывку. Он очень растерялся и испуганно произнёс: «Разия-апа, это же я… Ахмед».

В 1949 году Мурат первый раз приехал в отпуск, в 1950-м демобилизовался, а в 1951-м со мной вместе окончил учёбу в десятом классе.

— Что же Вы решили делать после школы?

— После школы хотел поступить в военное училище, но мама и Мурат были против. Я упорствовал и ни в какой институт не подавал документы. Не знаю, откуда, но у нас дома появился «Справочник для поступающих в ВУЗ». Однажды, просматривая его, я прочитал вслух «Среднеазиатский политехнический институт, горный факультет!» и, не имея ни малейшего представления об этом, многозначительно произнёс: «вот хорошая специальность!». Мама всё это слышала и вскоре, без моего ведома, отправила Искандера с моими документами в Ташкент. Он написал от моего имени заявление, автобиографию, заполнил нужные документы и сдал в приёмную комиссию этого института.

Школу я окончил с золотой медалью, поэтому, не сдавая вступительных экзаменов, был приглашён на собеседование. В институте увидел объявление, в котором несколько абитуриентов, в том числе и я, приглашались в Первый отдел. А там пожилой человек приятной наружности (так мне показалось вначале) с добродушным выражением на лице спрашивает: «Амирханов, а где твой отец»? Мне показалось, что он наш знакомый и хорошо зная папу, им интересуется. О, святая наивность! Совершенно позабыв осторожность, и в каком «отделе» нахожусь, я впервые сказал правду об отце: «Его арестовали». И тут же поплатился.

Миловидное лицо озверело, «приятный» голос рявкнул: «А что же ты в автобиографии соврал? Перепиши! Напиши, где он работал, кем работал, когда арестован, за что, на какой срок и т. д.!» Я ответил, что ничего этого не знаю. Он выкинул мои документы в окошечко, прокричав: «не хочешь, забирай документы и убирайся! Твой отец — враг народа»!

А у меня даже денег на обратную дорогу из Ташкента в Самарканд не было. Но всё-таки меня приняли – биографию пришлось переписать заново, взяв всё «с потолка». Итак, я поступил в 1951, а в 1953 умер «усатый вождь» и началась оттепель.

— Итак, высшее образование Вы получили. А как попали потом на Колыму, по своей ли воле?

— Институт я благополучно окончил и по распределению поехал в Магадан, который входил в систему сталинского монстра «Дальстрой» системы МВД. Туда я распределился добровольно, в основном по глупости (или молодости?), из «романтических» соображений, но была и подспудная надежда… встретить там папу. Должен признаться, что мне его очень не хватало. В детстве я ложился спать, думая, что ночью он обязательно вернётся и утром я его увижу. Но, увы!

На Колыме я работал на прииске Бурхала (кстати, тюркское название!) Северного горно-промышленного управления, расположенном в 600 километрах от Магадана. Прииск территориально располагался в Ягоднинском районе. Добывали золото. Рабочая сила – заключённые, в основном крупные рецидивисты, бандиты, грабители, но были и власовцы, и так называемые «военные преступники», были даже… людоеды, но были и интеллектуалы, правда, очень мало. Работал я, видимо, неплохо, так как обо мне часто писали в местных газетах и упоминали в передачах по радио.

Я думал, что, если папа жив (а что он на Колыме я почему-то был уверен!), он услышит обо мне и обязательно меня разыщет. Эта надежда, точнее мечта, встретиться с ним окончательно угасла в 1958 году, когда я получил письмо от мамы, где она сообщила, что из Прокуратуры СССР получила извещение о том, что папа был безвинно осуждён на 10 лет и умер в 1943 году в местах заключения. В настоящее время реабилитирован. Причём было сказано, что осуждён он был необоснованно, а «скончался от уремии почек» (так безграмотно написали, будто уремия бывает где-то ещё…).

— Так что работа в лагерном крае на Колыме исчерпала свой внутренний смысл – отца Вы там найти не могли…

— В 1959 году, отработав 3 года на Колыме, вернулся в Узбекистан. Два года проработал мастером на угольной шахте в Ангрене – это шахтёрский город в 120 км от Ташкента. В 1961 году на шахте произошло самовозгорание угля на моём участке и в мою смену: 12 шахтёров погибли. После этого события мама и Мурат настойчиво требовали, чтобы я уволился с этой работы. Я доработал до очередного отпуска и после увольнения Мурат увёз нас (меня и маму) в Казань.
..»

 

. «.. — А что известно о семейной линии Агишевых? Это ведь тоже неординарные люди. Правда, в отличие от рода Марджани, связанные не с учёными занятиями, а с коммерцией.

— Семья старшей дочери Бурханутдина Марьям Агишевой по тем же, что и мы, обстоятельствам оказалась в Средней Азии, пережила репрессии и гонения, которые были усугублены ещё и тем, что это была семья бывшего фабриканта Абдуллы Агишева из Кузнецка Пензенской губернии.

Придуманные большевиками сказки о том, что «капиталисты и фабриканты были кровопийцами, грабили народ», мягко говоря, не очень укладываются в те реалии, которые были на самом деле. Однажды на фабрике Агишева возник пожар. По рассказам очевидцев, все стар и млад, кинулись тушить огонь, причитая при этом: «кормилица горит!» Вот какова была психология работавших на фабрике людей.

Я уже рассказал Вам о том, что во время Второй мировой войны Абдулла Агишев работал в районном центре Самаркандской области в заготовительной конторе, а семья жила в колхозе. Он каждый день на работу и домой ездил на ишаке. Как-то мама встретила знакомую женщину и, пока они разговаривали, не заметив маму, мимо них проехал Абдулла. Увидев его, женщина сказала: «Вон, смотри, проехал бывший фабрикант, мы работали на его фабрике». Мама нарочно, чтобы узнать её мнение, заметила: «Наверное, кровопийцей был?». Женщина, искренне возмутившись: «Что Вы, что Вы? Это был прекрасный человек» — и стала перечислять, что, кроме зарплаты, которая выдавалась регулярно без задержки, каждый праздник, при рождении ребёнка, при женитьбе или замужестве и, наконец, при кончине кого-либо — обязательно выделялась помощь от фабрики. Она же рассказала и историю про пожар на фабрике.

Фабрика производила сукно, во время Первой мировой войны из этого сукна шили солдатские шинели. Когда началась так называемая «революция», Агишева не расстреляли, а назначили директором, так как спрос на сукно не убывал. Революционное правительство сукно забирало, а деньги платить… не торопилось. Естественно, рабочий люд начал возмущаться, да тут ещё стала появляться революционно настроенная молодёжь, бежавшая с фронта вместе с оружием и никем и ничем не управляемая, но с лихвой обработанная окопной пропагандой против капиталистов и помещиков. Оставаться дальше на фабрике было опасно, но в то же время невозможно было уехать. Рабочие никуда директора (бывшего хозяина) не отпускали, прекрасно понимая, что если Агишев оставит фабрику и уедет, то фабрика прекратит работу и они, во-первых, останутся без работы, во-вторых, никогда не получат деньги, которые фабрика им задолжала. Поэтому, сначала он скрытно отправил жену с детьми (благо, за ними не следили), а потом, под предлогом, что едет в Москву за деньгами, выехал и сам. Деньги он, действительно, получил и отправил их на фабрику рабочим! — но сам обратно уже не вернулся.

— Потрясающий пример честности и ответственности пред рабочими! А в Средней Азии ваши семьи стали близки и, наверно, кого-то из Агишевых вы увлекли на путь учёности?

— Дети Марьям и Абдуллы Агишевых, за исключением старшей дочери Суфии, Диляра, Равиль и Ахмед не пошли по научно-педагогической стезе. Равиль и Ахмед во время войны были призваны в армию, окончили военные училища и после войны остались служить в армии. Диляра окончила медицинский институт и всю жизнь проработала хирургом. По отзывам пациентов, была очень хорошим специалистом.

Суфия окончила геологический факультет Узбекского госуниверситета. По специальности проработала очень мало. Началась война, мужа призвали в армию в первые же дни войны, и она осталась с двумя малолетними детьми. Чтобы прокормить семью в эти трудные годы, срочно закончила бухгалтерские курсы и поехала в колхоз работать бухгалтером. Примерно через год пришло известие о гибели мужа, но родители Суфии скрыли от неё эту весть. При очередной поездке в Самарканд она случайно обнаружила это извещение, которое народ называл по-узбекски «кора хот» — чёрное письмо. После войны вернулась в Самарканд на преподавательскую работу в Самаркандском сельскохозяйственном институте. Защитила кандидатскую диссертацию по специальности «биолог-почвовед». Работала в должности доцента одной из кафедр сельхозинститута. Жизнь стала налаживаться, острота военных утрат и печалей постепенно сглаживалась, дети подросли, обрели специальности, стали работать и вдруг — новая печаль, новая трагедия. Сын Фархад Максумов, многообещающий врач — хирург, кандидат медицинских наук — в возрасте 25 лет возглавивший крупную областную больницу в Фергане, погиб в автомобильной катастрофе.

Дочь Суфии Зульфия была замужем за Фаридом Яушевым, родила сына Марата и дочь Диляру. Брак оказался не очень удачным и закончился разводом. Фарид — потомок известных до революции предпринимателей Яушевых (их компания называлась «Братья Яушевы»). Отец Фарида Хасан Яушев до революции обучался в Германии, в 1937 году его арестовали по доносу и, видимо, расстреляли. Сидел он с друзьями в чайхане (дело было в Средней Азии), пили чай, в это время подошел нищий и попросил милостыню. Когда он ушёл, отец Фарида сказал: «В Германии этого не увидишь!». На второй день его арестовали. Кстати, Фарид до войны был Альфредом. Имя пришлось поменять в годы войны, после того как с его матерью Фатимой «побеседовали» в НКВД.
..»

 

. «.. — Рустам Утямышев, очевидно, один из самых ярких потомков Вашего огромного семейного Древа. А что известно о нём самом?

— Рустам родился 23 апреля 1926 года в деревне Маскары Кукморского района Татарской АССР, окончил Ленинградский институт авиационного приборостроения (ЛИАП). Вспоминая эпизоды высылки из деревни, он писал: «Я помню, как глубокой ночью мама почему-то надевала на меня остатки моей тёплой одежды. Затем меня, сестру, маму погрузили в открытые сани, забросали нас соломой и в жестокий мороз куда-то повезли». Ехали через лес в сопровождении конвоира. На железнодорожной станции их погрузили в эшелон, состоящий из товарных вагонов, полы которых были застланы соломой. Вместо туалета в полу была прорезана дыра. Ехали в сторону Уральских гор, в пути ни есть, ни пить не давали. В вагоне были безграмотные крестьяне, многодетные женщины, бывшие дворяне, бывшие командиры Красной Армии, учителя, сельские врачи, агрономы и даже один восьмидесятишестилетний генерал российской армии. Когда поезд с трудом тащился по предгорьям Урала, мать выбросила детей из вагона в снег, а вслед за ними выпрыгнула и сама. Затем, скрываясь от преследований за непонятные, а точнее за несовершённые преступления, они жили в глухих районах Узбекистана и Таджикистана, где и прошло детство Рустама.

В подобном же эшелоне в Зауралье была вывезена сестра отца Рустама — Камария Галеевна с двумя малолетними детьми. Их высадили в глухой, заснеженной, необжитой тайге без пищи, топлива, одежды — обречёнными на вымирание. Камария своми руками умертвила детей, а затем повесилась, тем самым избавив себя и детей от длительной и мучительной смерти и издевательств…»

——————

Комментариев нет »

No comments yet.

RSS feed for comments on this post.

Leave a comment

Powered by WordPress